Случайная магия

***

Я возвращаюсь с курицей по-сычуаньски, вареными клецками и яичными рулетиками. Джон нашёл свечи и накрыл на стол. Электричества пока нет, но плита газовая, и он вскипятил воду для чая. Мы едим молча при мерцающем свете, оба погружённые в свои мысли. Я беспокоюсь, что он не захочет остаться больше, чем на день или около того. Возможно, сейчас с ним всё в порядке, пока мы расследуем это странное дело, но пройдёт совсем немного времени, и скука от просмотра книги за книгой пройдёт. Тогда я застряну здесь один, мечтая вернуться в Лондон, где, по крайней мере, я мог бы найти способ остаться в жизни Джона. Вот для чего на самом деле нужна эта поездка − держаться за то немногое, что у нас осталось. Если я когда-либо и желал от него чего-то большего, то эта надежда рухнула в ту ночь, когда я вернулся и увидел, что он готов сделать предложение Мэри. Это сказало мне, что любовь, которую Джон питает ко мне, всегда будет только дружбой. Сейчас меня беспокоит, сможем ли мы остаться друзьями − я на Бейкер-стрит, он в пригороде, живя той жизнью, которую планирует Мэри. Она отличается от других его подружек, и я не уверен, почему. Странным образом она меня интригует. Она умная и дерзкая, и у неё странный набор навыков. Разгадка шифров, например. Одна из первых вещей, которые я сделал о ней, среди всех выплывших обыденных деталей (единственный ребёнок, лингвист, умная медсестра (частичная занятость), близорука, лгунья, Гардиан, сама печёт хлеб, романтична, любительница кошек, шрам от аппендицита, секретная татуировка, 12-ый размер), заключалась в том, что она лгунья. О чём она лжёт, ещё предстоит выяснить. Она также собственнически относится к Джону. Я признаю: я тоже отношусь к нему как собственник. И защищаю. Ни одна из женщин, с которыми он встречался, не была достойна его, но и угрозы они не представляли. Оценка того, что представляет собой Мэри Морстан, займёт больше времени. − Это займёт больше времени, − говорит Джон, накалывая вилкой ещё один пельмень. Я вздрагиваю от его слов, на мгновение думая, что он прочитал мои мысли. Потом я понимаю, что он говорит о нашем пребывании здесь. Вот оно, я думаю. − Прости. Я должен был поговорить с ней, получить представление о том, что может потребоваться, прежде чем втягивать тебя в это. Он одаривает меня кривой ухмылкой, от которой моё сердце делает небольшое сальто. − Когда ты оценивал дело, прежде чем спросить, хочу ли я прийти? У тебя было предчувствие на этот счёт, и для меня этого достаточно. Я доверяю тебе. − Это очень разумно с твоей стороны, Джон. Я потягиваю зелёный чай, который он приготовил для нас. Мои внутренние предчувствия тревожны; дело, вероятно, окажется утомительным и неразрешимым. Я спросил его не потому, что меня интересовало это дело, а потому, что он мне интересен. Я хотел, чтобы были только мы. Я надеялся, что мы сможем стать теми, кем были раньше. И я знаю, что это мой последний шанс получить это. − Всё равно, − говорю я, − в мои намерения не входило держать тебя здесь так долго. Я рассчитывал на два или три дня, а теперь... У него звонит телефон. Не спрашивая, я знаю, что это она. − Мэри, − говорит он. − Да, мы здесь. Никаких проблем... М-м-м... не уверен... − Наступает долгая пауза. Я слышу, как она говорит, но он просто слушает. Наконец он вмешивается. − Слушай, делай всё, что тебе нравится... Фиолетовый − это хорошо... Ладно, Сиреневый. Я подумал... хорошо. Я спрошу Шерлока, что он думает о смокингах... Шоколадный, конечно... Почему нет?.. Что ж, тогда сделай что-нибудь фиолетовое. Если это белый торт, они могут покрасить его в фиолетовый цвет... Я имею в виду сиреневый... Всё в порядке. Действительно ли нам нужно решать это прямо сейчас?.. Хорошо. Я просто... Я не знаю. Может быть, три дня... хорошо, я позвоню тебе завтра. Спокойной ночи, Мэри... Я тоже тебя люблю. Он закатывает глаза. − Почему свадебный торт не может быть шоколадным? Это что, ещё одна из тех невезучих вещей? Как будто кто-то умрёт, если у нас будет шоколадный свадебный торт? − Я не был на многих свадьбах, но я уверен, что убийство улучшило бы те, на которых я присутствовал, − говорю я с таким невозмутимым лицом, на какое только способен. − Настаивай на шоколаде. С сиреневыми цветами. Джон смеётся. − Я так и сделаю. Господи, я и понятия не имел, что женитьба − такое тяжёлое испытание. Оглядываясь назад, я жалею, что мы не сбежали. Я ничего не могу сказать по этому поводу, поэтому я просто улыбаюсь. Если бы они с Мэри сбежали, они бы уже были женаты, и она отправила бы его за шторами, ковриками и прочей загородной атрибутикой. Она бы не позволила ему отправиться на поиски старых книг. − Ты будешь моим шафером, не так ли? Я моргаю, пытаясь осознать важность того, о чём он спрашивает. − Я вряд ли гожусь для этого, Джон. Я уверен, что ты знаешь людей гораздо лучше, чем я. Он смотрит вниз, прикусив губу, затем поднимает глаза, чтобы встретиться с моими. − Для меня ты самый лучший. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, когда я женюсь. Я бы тоже этого хотел, Джон, но моя идея идеальной свадьбы исключала бы невесту и имела бы двух женихов. − Я имею в виду, ты мой лучший друг, − говорит он. Я поднимаю взгляд от своей кружки и смотрю на выражение его лица. Это любовь, надежда и что-то ещё, что я не могу определить. Может быть, я вижу сожаление. Иногда я задаюсь вопросом, что бы случилось, если бы я вернулся раньше. Даже на несколько дней. Или если бы я сказал ему, что на самом деле я не умер. Прерывание его предложения Мэри, похоже, не сорвало его план жениться на ней, но мне интересно, не подтолкнул ли его гнев на меня к ней. Я думаю, он подводил черту, говоря, что ты не можешь относиться ко мне так, как будто я ничего не значу, и ожидать, что я соглашусь с этим. Может быть, если бы у меня было время объяснить, если бы мы могли сесть и просто поговорить. Вместо этого я свалял дурака и сделал всё только хуже. − Лучший... друг? − Конечно, это так. Нет никого другого, о ком я мог бы даже подумать, чтобы спросить. − Если это то, чего ты хочешь, я сделаю это. − Видеть его счастливым − это самое большее, на что я могу надеяться, даже если это означает наблюдать, как он выбирает кого-то другого. Его лицо расплывается в улыбке. − Хорошо. Я рад. Разговор затягивается. Мы убираем со стола, моем и вытираем посуду. Джон заваривает ещё чаю. Какое-то время мы сидим за столом, но сказать особо нечего. Электричество не вернулось, и дождь прошёл. − Думаю, я пойду спать, − говорит Джон. − Я вижу, тебе нужно кое о чём подумать, а я просто буду мешать. Никогда, Джон. Ты никогда не стоишь у меня на пути. Однако мои мысли о нём и Мэри несколько отвлекают, так что, возможно, не спать какое-то время − это хорошо. По крайней мере, он не поднимает шума из-за ситуации из-за постели. Любопытно, после всех тех раз, когда он указывал, что он не мой партнёр, не мой парень, на самом деле не гей. Может быть, теперь он менее раздражителен по этому поводу, потому что нас здесь только двое, и никто не может сделать выводы из того, что мы делим постель. Я подойду позже, когда он уснёт. − Спокойной ночи, Джон. Джон довольно крепко спит, за исключением тех случаев, когда ему снятся кошмары. Раньше ему снился Афганистан. Сейчас ему, наверное, снится его лучший друг, лежащий мёртвым на тротуаре перед Бартсом. Мы не говорим об этом. Я подсчитываю, что через час у него глубокий цикл сна, и тихо поднимаюсь по лестнице, открываю дверь в Голубую комнату. В камине теперь только тлеющие угли, но в комнате не холодно. Он не шевелится, когда я проскальзываю рядом с ним. Я не привык делить с тобой постель. Джон думает, что я девственник. По некоторым определениям, я полагаю, что так оно и есть. Однако это не имеет никакого отношения к Джону. Он не гей. Он всегда отрицал любые предположения о том, что он может быть геем. Полагаю, ничем не отличается от большинства гетеросексуальных мужчин. Я подумал, что он слишком много протестует, и надеялся, что это может означать... ну, иногда он смотрит на меня так, что я задумываюсь. Он... противоречивый, по крайней мере. Кровать не широкая; я чувствую, как его тепло излучается в мою сторону, поворачивая мои мысли в направлении, которое я сейчас не могу себе позволить. Я сохраню это воспоминание, вернусь к нему, когда останусь один в своей лондонской квартире, а он на другом конце города, в своём скромном маленьком домике с лгуньей. Вместо этого я думаю о деле. Это не столько дело, сколько задача, какими обычно бывают скучные маленькие проблемы Майкрофта. Главная причина, по которой я попросил Джона сопровождать меня, заключается не в его стремлении навстречу опасности, не в его меткости или непоколебимой храбрости. Проще говоря, Джон помогает мне думать. Не тем, что он говорит или делает, а просто тем, что он рядом. Полагаю, я жажду публики. Мой брат часто говорит мне, что моё эго не нуждается ни в какой поддержке, но даже он видит, что я был раздавлен той ночью в «Лэндмарке». Я возьму то, что смогу получить от Джона Ватсона. Дело не только в том, что он восхищается моими выводами, хотя это всегда похоже на воду в пустыне. Это больше: взгляд на вещи его глазами дает мне новый взгляд на всё. Ещё до того, как он застрелил кэбмена, я увидел в этом обычном человеке в джемпере что-то непредсказуемое, импульсивное, замечательное. Это проявляется в самые неожиданные моменты. Даже сейчас, когда он крепко спит рядом со мной, я чувствую, что эта случайность готова выдать ещё одну подсказку. Это требует большого терпения, ожидая, когда это произойдёт, но тот факт, что это вообще происходит, бесконечно увлекателен. Я заставляю себя отвлечься от него, возвращаясь к текущей задаче. Если я смогу найти способ сделать это менее утомительным, я мог бы задержать Джона на несколько дней дольше. «Tolle, lege». «Возьмите и прочтите». Я любил книги с тех пор, как был маленьким ребёнком. Даже в детстве мои родители и брат читали мне вслух. Одно из моих самых ранних воспоминаний − я сижу на коленях у Майкрофта, пока он читает мне «Винни-Пуха», озвучивая все голоса. (Сейчас это трудно себе представить. Мне понравилось, как он озвучил Иа: «Хвост не такой уж большой, но я как бы привязан к нему». Иногда я говорю ему что-нибудь таким голосом, просто чтобы посмотреть, улыбнётся ли он. Я бы сказал «чертополох», но меня никто не слушает. Он будет отрицать это, но это доставляет ему удовольствие.) Все люди, воспитанные на книгах, знают, что это правильный способ воспитания ребёнка: читать развивающемуся мозгу при каждой возможности, придавая слова, порядок, смысл странному миру, в который он попал. Неудивительно, что младенцы так много плачут; после тепла и порядка в утробе матери мир кажется холодным, случайным местом. Им нужен проводник. Я вырос в доме, полном книг, двое родителей-учёных боролись за место на полках. Книги были билетами в другие миры для исследования, тихими садами, где я мог спрятаться от шума и беспорядка реальности. Книги были моими первыми друзьями. Портативная магия, как их называли. Я представляю себе Генри Хармана, посещающего какую-нибудь библиотеку. Он ищет книгу, которая нужна ему для его исследований. У него есть та особенность, которая присуща всем коллекционерам − жадность к большему, увлечение редким, стремление заполнить пустое место. Среди томов он находит нечто экстраординарное. Ему нужна эта книга, он отчаянно пытается уберечь её от рук, которые не оценят её по достоинству. Может быть, он кладёт её в конверт или портфель, замаскирует пустое место на полке, переставляя книги, чтобы пробел исчез. Когда он уходит, он возвращает другие книги, те, которые он пришёл посмотреть. Его драгоценная находка надёжно спрятана там, где её никто не заметит. Позже, когда он дома, в окружении книг, которые он любит, он достает её и смотрит на неё. Теперь она в безопасности. Он украл её, чтобы сохранить в целости и сохранности. Никто не замечает. Как и другие, которые он спас, книга редкая, но не очень ценная. Ни один из них не хранится в стеклянной витрине, только для того, чтобы к нему прикасались с особой осторожностью. Это диковинка, реликвия, вещь, представляющая ценность лишь для нескольких человек в мире. На книжной ярмарке, в магазине подержанных книг, на ней была бы указана цена, намного меньшая, чем её истинная стоимость. Где он хранит своё сокровище? У каждого дракона есть свой клад. У каждого академика слишком много свободного времени. Генри Харман придумал тайник, достойный его сокровища. Это загадка, которую я собираюсь разгадать. Уже утро. Ледяной дождь барабанит в окно, но тепло, похоже, работает, так что здесь не так холодно и сыро. В отличие от Джона, я сплю чутко; я несколько раз просыпался ночью, чувствуя, как он шевелится или меняет позу. Один раз я обнаружил, что он крепко спит, прижавшись ко мне. Не желая, чтобы он проснулся и отодвинулся от меня, я оставался настолько неподвижным, насколько мог. В конце концов я так и заснул. Когда я просыпаюсь, я один; Джон встал с кровати. Я слышу, как он поёт на кухне. Я не могу разобрать слов или уловить мелодию; просто что-то, что он делает, когда готовит, бормочет слова себе под нос, немного напевает. У него приятный голос, и он, конечно, может повторить мелодию, но если бы я попросил его спеть для меня, он бы смутился. Это личное, непринуждённое пение − лишь одна из многих вещей о нем, которые я вспоминал, когда меня не было. Чего у меня не было с тех пор, как я вернулся. Свет тоже горит. Я умываюсь, но не принимаю душ. Сегодня утром мои волосы немного длинные и довольно растрёпанные, поэтому я смачиваю их и расчёсываю пальцами. Стремясь приступить к реализации идеи, которая пришла мне в голову прошлой ночью, я признаю необходимость съесть всё, что приготовил для меня Джон. Кулинария − это своего рода любовь. На кухне он разбивает яйца. Хлеб в тостере, а чайник закипает. Он улыбается, когда я появляюсь в дверях. − Доброе утро. Хорошо спалось? − Очень хорошо. − Дождь всегда так со мной поступает, приглушая незнакомые звуки, которые могут не дать мне уснуть. − А как насчёт тебя? − Отлично. В холодильнике есть сосиски. Хочешь немного с яйцами? Я сажусь за стол. − В этом нет необходимости. Я бы предпочёл сегодня утром быть налегке. Я добавляю немного мёда в свой чай. Зелёный цвет мне не нравится. Во-первых, добавлять молоко в зелёный чай просто неправильно, возможно, даже аморально. С другой стороны, даже заваренному слишком сильно зелёному чаю не хватает вкуса хорошего, крепкого чая для завтрака. В какой-то момент нам придётся съездить в деревню, чтобы купить коробку PG Tipps. Кивнув, он выливает яйца на сковороду. − Я не против сказать тебе, что мне не очень хочется просматривать все эти пыльные книги, большинство из которых на языках, которых я даже не знаю. Но мне интересно. Как мы отличим украденные книги от его? Вчера я снял парочку с полки. Он не использует экслибрисы и не пишет своё имя ни на одном из них. Даже если бы он это сделал, он просто сделал бы то же самое с украденными книгами. Это всё равно что искать соломинку в стоге сена. Есть какие-нибудь идеи? − Я уверен, что нам не стоит тратить время на каталогизацию каждой книги в этом доме. По моим оценкам, это может занять недели, и тогда нам всё равно придётся угадывать, какие книги ему не принадлежат. Я сомневаюсь, что украденные книги были бы смешаны с его собственными. − Лилиан, похоже, так и думала. − Он кладёт мне на тарелку яичницу, пододвигает ко мне банку с мармеладом. − Похоже, это был бы лучший способ спрятать их. Кто, кроме ещё одного книгохранилища, стал бы утруждать себя поисками? − Верно. Это то, что я подумал сначала. Но он больше, чем просто накопитель, он коллекционер. Это другое мышление, а не просто приобретение книг или их хранение. Есть пара вещей, на которые я хотел бы обратить внимание сегодня утром. Во-первых, у него есть старый компьютер в библиотеке. Действительно старый компьютер с 32-разрядным микропроцессором, который, похоже, всё ещё работает. Я загрузил его прошлой ночью, как раз перед тем, как отключилось электричество. Очевидно, что нет доступа в Интернет. Я предполагаю, что именно там он хранил всё, что хотел сохранить в секрете. − В доме есть Wi-Fi, − отмечает Джон. − Интересно, зачем ему хранить такую старую вещь. Я пожимаю плечами. − Он сам был пережитком, отказывался адаптироваться к современному миру. У неё должен быть ноутбук и телефон, для этого был подключён Wi-Fi. − О чём ещё ты подумал? − Это сложнее. Мне нужно понять его образ мыслей, а для этого мне нужно будет обнаружить какие-либо организационные принципы в его коллекции. Если я узнаю, что он думает, я, возможно, смогу выяснить, что он сделал с украденными книгами. Он кивает. − Как будто его библиотека была Чертогами Разума. Я думаю, это то, что тебе нужно будет сделать. Может быть, я смогу взглянуть на то, что есть в компьютере. − Именно это я и собирался предложить. Моя теория заключается в том, что у него есть специальное тайное место для этих книг, которые он спас. Он не считает их своими; они находятся под его защитой. − На самом деле, это сделало бы нашу работу намного проще. Прошлой ночью мне снились кошмары о том, как я заблудился в лабиринте из книг, пытаясь найти выход. Я улыбаюсь. − Я уверен, что это было ужасно. Ни одного романа в мягкой обложке среди всей этой кучи. − Эй, я читал книги в твёрдой обложке, − отвечает он с притворным возмущением. − Я не мещанин. − Действительно. Ты действительно знаешь несколько громких слов. Он смеётся, и что-то внутри меня расслабляется. Вот чего мне не хватало, этого лёгкого подшучивания. Я не буду думать о том, чтобы уехать отсюда и вернуться в свою пустую квартиру. Ещё нет. Джон несёт свой чай в библиотеку, аккуратно ставит кружку на салфетку на антикварном столе, на котором стоит компьютер. − Ты когда-нибудь пользовался таким старым компьютером? − спрашиваю я, щёлкая выключателем питания. − Когда я был ребёнком. У нас в школе было несколько таких. − Он смотрит на подсказку DOS. − Возможно, это было началом моей технофобии. − Он работает под управлением Windows98. Я проведу тебя внутрь и покажу, как найти каталоги, в которых он мог хранить свои файлы. Как только он сможет увидеть файловый менеджер, он поймёт, что делать. Я оставляю его наедине с этим и начинаю внимательно изучать полки. Харман был медиевистом, но, похоже, не ограничивал свой энтузиазм какой-то конкретной областью. Есть тома иллюстраций птиц, ботаники и византийского искусства. Древние грамматики лежат рядом с книгами по алхимии. Космология опирается на «Кентерберийские рассказы», Аристофан делит полку с астрологией. Многие из них представляют собой перепечатки гораздо более старых книг девятнадцатого и двадцатого веков, явно использовавшихся для его исследований, а не как объекты, представляющие ценность сами по себе. Это не музей, это действующая коллекция, Чертоги Разума. После часа хождения по комнате, пытаясь разглядеть узор на полках, я слышу, как Джон выдыхает и отодвигает свой стул. Он молчит; чувствительный к моему настроению, он чувствует, что я всё ещё думаю. − Есть какие-нибудь успехи? − спрашиваю я, в основном для того, чтобы он знал, что я доступен, если он захочет пожаловаться на тщетность наших поисков. − Он на пенсии уже больше десяти лет, − говорит Джон. − Кажется, у него есть файлы с его старыми конспектами лекций, а также несколько статей, которые он писал. Довольно сухая штука. − Он фокусируется на какой-то конкретной области? Он качает головой. − Трудно сказать. Поэзия, как она сказала. И там довольно много заметок о каком-то парне по имени Поликарп. − Епископ Смирны, − говорю я. − Да, я не хочу знать, как ты это запомнил, когда удалил солнечную систему. Вот что у меня есть на данный момент: помимо тонны статей о средневековой литературе в целом, наш книжный вор совсем недавно читал лекции о рукописной традиции того периода и читал курс об отцах церкви. Ты что-нибудь понял в его организационном плане? − Я рассматривал возможные системы, − говорю я. − Тематическая − самый распространённый метод классификации книг, но он, очевидно, им не пользовался. Автор и название также игнорируются. Дата публикации имела бы некоторый смысл, скорее всего, с использованием первоначальной даты, поскольку многие из них являются перепечатками, но я не могу найти никаких доказательств того, что он расположил их в хронологическом порядке. Или по языку. Большинство из них на латыни, с примесью большого количества греческого. Остальные − в основном немецкие и французские комментарии девятнадцатого века. И английские, конечно. − Значит, ты не увидел закономерности, − говорит он. − Может быть, это всё случайно. − Возможно, но я так не думаю. Давай поменяемся местами − я буду читать его заметки, а ты смотри на сами книги. − Я не знаю, Шерлок. − Он хмурится. − Я очень мало понимаю в этом. − Он машет рукой в сторону полок. − Я бы сказал, что для меня это всё греческое, но я почти уверен, что ты бы бросил в меня чем-нибудь. − Он ухмыляется. − В любом случае, я чувствую себя здесь относительно бесполезным. − Это не так. Отсутствие у тебя опыта − это именно то, что делает тебя ценным. Он смеётся. − Ну, если тебе нужен идиот, я полагаю, я твой идиот. Это странно трогательно, хотя я не думаю, что он сентиментален. − Ты никогда не бываешь бесполезным, Джон. И ты не идиот. Если ты хочешь размять ноги, загляни в некоторые другие комнаты. Просто просмотри полки, посмотри, что привлекает твоё внимание. Посмотри на это глазами непрофессионала. Мы проводим так ещё пару часов, Джон просматривает другие книжные залы, просматривая то, что его поражает, пока я читаю конспекты лекций Хармана. Как раз в тот момент, когда я готов выбросить компьютер в окно, он появляется в дверях. − Я голоден. Хочешь перекусить? Там есть хлеб и сыр. Я могу приготовить бутерброды с поджаренным сыром, если хочешь. Я не особенно голоден, но я вижу ценность перерыва. Чтобы не уничтожать компьютер. Джон делает хороший поджаренный сыр; несмотря на то, что я не голоден, мой желудок издаёт согласный звук. − Да, пожалуйста, − говорю я. − Я сделал один вывод о профессоре Хармане из его записей. Этот человек был самым скучным лектором, который когда-либо выступал перед классом студентов. Он смеётся. − Ну. Значит, дело не только во мне. Я подумал, может быть, ты сочтёшь его рассуждения о рукописных традициях захватывающими. − Есть предметы, которые по своей сути интересны, и люди, которые могут сделать что угодно скучным. − Я говорю это, надеясь, что я не один из тех людей. У меня есть склонность болтать о типах почв, табачной золе и других предметах, в которых я приобрёл опыт ради своей карьеры. Джон терпелив в такие моменты и никогда не жаловался, хотя время от времени бросал колкости в мой блог, у которого гораздо меньше читателей, чем у него. Он подходит ко мне, кладёт руку мне на плечо. − Иди и поешь. Его рука тёплая и немного неуверенная. Нам не было так комфортно друг с другом с момента моего возвращения, и я надеюсь, что я не воображаю, что мы кажемся ближе с тех пор, как он согласился поехать со мной. Может быть, это последнее «ура» для Холмса и Ватсона, последнее дело, над которым мы будем работать вместе, но я надеюсь, что нет. Когда мы вернёмся в Лондон, мне трудно представить, что мы будем так свободно общаемся. 221Б чувствует себя пустым без него. Когда я завариваю себе чай и сижу на кухне, я представляю его на другом конце города, сидящим с Мэри. Он не скучает по мне так, как я скучаю по нему. Мы переписываемся, и иногда он звонит. Общение с ним стало другим, странным. Мне нужно увидеть его лицо, чтобы понять его. Он легонько сжимает моё плечо, и я сдерживаюсь, чтобы не схватить его за руку, чтобы удержать её там. − Спасибо, − говорю я. − Я буду через минуту.