Случайная магия

***

Когда я вхожу на кухню, он уже заварил чай и наливает нам по кружке. Намазывая хлеб маслом и выкладывая бутерброды на сковородку, он рассказывает о некоторых медицинских текстах, которые нашёл в Зелёной спальне. − У него есть издание Гиппократа Леба 1923 года, − говорит он. − И книга о Галене, написанная на французском языке в 1906 году. Я ещё нашёл одну о фитотерапии. Я дую на свой чай. − Диоскорид? − Ты знаешь это? − Он качает головой. − Конечно, знаешь. Только не говори мне, что там должна быть глава о ядах. − Ну, это так. De virtutibus herbarum. Конечно, я прочитал это в переводе. Поздняя латынь − странное создание, все её склонения начинают распадаться, но ещё не итальянский. Отчаянно цепляясь за глаголы с деепричастиями, но поглощая провинциальную лексику, чтобы заменить родные римские формы. − Ты меня удивляешь, − говорит он. − Удивляю тебя... как? Прежде чем он успевает ответить, звонит его телефон. Он морщится, когда смотрит на него сверху вниз. − Забыл, что обещал ей позвонить. Он переворачивает бутерброды и игнорирует звонок. − Я перезвоню ей, когда мы поедим. Не хочу, чтобы обед подгорел. Мы едим молча, настроение немного испорчено. Я напоминаю себе, что он ненавидит все приготовления к свадьбе и будет счастлив покончить с этим, жениться и отправиться на секс-праздник. Я хочу чего-то другого, но не могу позволить себе думать об этом. Пока я ставлю посуду в раковину и наливаю на неё воду, он стоит, смотрит в окно на задний двор и звонит ей. − Привет... нет, просто у меня были заняты руки... Пока ничего, только первые наблюдения... э-м-м... на самом деле у меня нет своего мнения. Ты же знаешь, я съем всё, что угодно. Просто делай то, что тебе нравится... ну, я полагаю, она бы знала... Извини, я просто не могу сейчас переварить это в своей голове... Я знаю, но мне действительно всё равно... нет, нет, я не это имел в виду... Это дело займёт больше времени. Три дня было бы оптимистично; я думаю, что это будет больше похоже на пять... Боже. Прости, я забыл. Мы не можем перенести встречу... Я знаю, ты хочешь, чтобы я встретился с ними, но я не вернусь к субботе... Послушай, это просто... − Наступает долгая пауза, прежде чем он может вставить слово. − Просто так это работает. Это сложное дело, и мы просто не можем... Да, конечно, я ему нужен... Я должен идти... Да, я поговорю с тобой завтра... Хорошо, тогда сегодня вечером. Пока, Мэри. Он немного опускает голову, поднимает глаза и улыбается мне. − Надеюсь, ты не против, что я использую тебя как оправдание того, что я никчемный жених. Думать о цветочных композициях и фотографах − это... тьфу, я ненавижу это. У неё всегда есть своё мнение, и она считает, что я тоже должен это делать. Как будто она хочет, чтобы я с ней поспорил. − Он встряхивается, словно избавляясь от неприятного ощущения. − В любом случае, как ты собираешься действовать сегодня днём? − Ты не обязан этого делать, Джон. Он неуверенно хмурится. − Я хочу. Это то, что мы делаем, не так ли? − Это дело, вероятно, займёт по меньшей мере неделю, может быть, больше, и я не хочу вставать между тобой и Мэри. − Это не так, − быстро говорит он. − Это то, что нам с ней нужно решить. Она должна понять, что я не откажусь от этого, решая дела с тобой. То, что мы поженимся, не изменит того, что мы делаем. Я ополаскиваю тарелки и ставлю их на сушилку. − Боюсь, это дело не очень интересное. Он берёт полотенце и начинает вытирать посуду. − Ну, я предполагаю, что не будет никаких погонь на крышах или столкновений в тёмных переулках. Я скучал по приливу адреналина, но это не то, чего мне не хватало больше всего. Я просто счастлив, что ты всё ещё хочешь меня... что ты попросил меня пойти с тобой. Я киваю. − Хорошо. Я имею в виду, я рад, что ты всё ещё хочешь это сделать. Что бы я делал без моего блоггера − моего проводника света? Его лицо светлеет, всё раздражение от телефонного звонка исчезло. − Да? Что ж, я просто надеюсь, что смогу взять себя в руки и помочь тебе решить эту проблему. Я улыбаюсь ему в ответ. − Итак, напрягись. Какие вопросы мы должны задавать? Убрав посуду, мы снова садимся за стол. Джон делает глоток своего чая, который уже остыл. − Ты размышлял о том, каким человеком он был − коллекционером, как ты сказал. И он уважаемый профессор классических языков и литературы. Я просто продолжаю спрашивать себя, как он мог уважать себя, будучи вором? Я встаю, снова включаю чайник. − Ты думаешь, хуже, чем серийный убийца? − Тот серийный убийца, которого ты поймал − тот, с татуировками − ты тоже назвал его коллекционером, помнишь. − Многие серийные убийцы − коллекционеры жертв. Но Генри Харман никого не убивал. Он даже не причинил никакого реального вреда. Книги не пропали, и не похоже, чтобы он продавал их ради прибыли. Он смотрит в сторону окна. − Да, я понимаю это. Просто этот человек был профессором в Оксфорде, имел хороший доход, уважение коллег. Зачем ему понадобилось красть книги? Мой отец всегда утверждал, что воровать − это нормально, если ты голоден или тебе нужно кормить семью. − Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. − Да, я никогда не говорил тебе, что мой отец был вором. Мне было стыдно. Но у него всегда было что-то вроде чувства чести по этому поводу. Предел, который был тем, что требовалось, чтобы мы с Гарри были сыты и в приличной обуви. Он не возражал против покупки одежды в благотворительном магазине, но он хотел, чтобы у нас была новая обувь, не изношенная, поэтому он вламывался в дома, брал вещи, которые мог легко продать, но не больше, чем ему было нужно. Всегда работал в одиночку и никогда не воровал у таких бедных людей, как мы. Просто люди, которые, как он думал, могли себе это позволить. − Он вздыхает и трет глаза. − Я не знаю, почему я говорю тебе это сейчас. Ты, вероятно, пришёл к этому выводу давным-давно. Чайник закипает. Я несу наши кружки к раковине, кладу коробку с пакетиками с чаем на место и наливаю горячей воды. − Я этого не делал. Я знал, что ты рос в бедности и что твой отец умер, когда ты учился в школе. − Да, хорошо. Я говорю тебе, потому что... Наверное, я просто хотел, чтобы ты знал. Мой отец был преступником, попал за это в тюрьму и умер, не успев выйти. Не такая уж большая жизнь, но я всё ещё скучаю по нему. В каком-то хреновом смысле он был хорошим человеком, сделал бы всё для меня и Гарри. Если бы ты знал его, ты бы понял. − Знает ли Мэри... ну, это не моё дело. − Я поставил перед ним его кружку. − Нет, она не знает. Ты единственный человек, которому я когда-либо это рассказывал. И нет, я ей не скажу. Это давняя история. Я подозреваю, что у неё тоже есть кое-что из этого. − Он смотрит на меня ясными глазами. − Я просто... Я хочу, чтобы ты знал, что я не одобряю того, что сделал мой отец, но я это понимаю. Этого парня, Хармана, я не понимаю. Как будто он украл все эти книги только для того, чтобы доказать, какой он умный. Но он никогда никому не рассказывал и, должно быть, знал, что его жена это скроет. В чём тогда смысл, если это никому не приносит пользы, и он даже не может претендовать на право хвастаться? − Я думаю, это навязчивая идея. − Я всё ещё думаю о том, что он только что сказал мне, пытаясь понять, что я единственный, кому он признался в этом. Я всегда восхищался балансом Джона между реализмом и моралью, тем, как он ценит человеческую жизнь, но никогда не колебался, стреляя в кэбмена, тем, как он может вывихнуть подозреваемому руку, не сломав её, тем, как он всегда зовёт меня, когда я забываю быть добрым. Он чувствует себя неловко из-за своей семьи, и это отражается в его шатком союзе с Гарри. Я хочу спросить его о его матери, которая, как я подозреваю, является другой стороной этого уравнения, но сейчас не время. Как человек со своими собственными навязчивыми идеями, я могу отчасти понять, почему Харман украл книги. Я не коллекционер; меня, как правило, интересуют вопросы, на которые нет ответов. Я собираю знания; незнание − это то, что я ненавижу. Именно там Джон нашёл меня во время нашего первого дела, когда я собирался принять таблетку, просто чтобы проверить, правильный ли я сделал выбор. Просто чтобы доказать, что я умнее Джеффа Хоупа. − Навязчивая идея, − повторяю я. − Он учил студентов, которые считали его скучным. За пределами академических кругов люди видели в нём старика, который потратил свою жизнь на изучение вещей, которые не имели отношения к делу. Он писал книги и статьи, но когда он умер, никто не знал, кем он был. Его некролог был коротким, упоминалось только, что он был учёным-медиевистом. Никому не было дела. − Загорается свет. − Он не пытался защитить Лилиан Бук от позора. Он хотел, чтобы кто-нибудь обнаружил его кражи. Но это должно было быть умно, чтобы люди были поражены. Первоначально, возможно, речь шла о книгах, но, в конце концов, это было что-то другое. Он оставил капсулу времени; однажды она будет открыта, и все узнают, каким он был умным. − Капсула времени? − Он что-то спрятал, Джон − вероятно, здесь, в доме, надеясь, что однажды это будет найдено. Что-то, что сделает его знаменитым ещё долго после того, как он уйдёт, по крайней мере, среди учёных. Он может быть сноской в истории, но эта небольшая слава − это всё, чего он хочет. Кражи книг − это просто для того, чтобы заставить нас это увидеть. У него что-то есть. Это ещё не было замечено, но когда это произойдёт − и могут пройти годы, прежде чем кто-нибудь это обнаружит, но в конце концов кто-нибудь это сделает. Это будет его момент славы. − Итак, если мы хотим разобраться в этом, мы должны быть умнее, чем он. Я улыбаюсь. − Я думаю, мы справимся. Знание того, что мы ищем место для хранения редких книг, к сожалению, не облегчает нашу задачу. Мы проходим по дому, измеряя комнаты, в поисках пространство, которое невозможно учесть, очень широкую стену, софит, потайной шкаф. Мы ходим от подвала до чердака, сворачивая ковры в каждой комнате в поисках люков и незакреплённых досок, переворачивая каждый предмет мебели. Это занимает у нас два дня, и мы не находим ничего, кроме нескольких старых газет и чулка, полного старых серебряных шиллингов, которые, вероятно, стоят дорого, но не то, что мы ищем. − Я надеюсь, что она хорошо нам заплатит, − замечает Джон. − Она так и сделает. Майкрофт всё исправит, если когда-нибудь захочет, чтобы я снова оказал ему какую-нибудь услугу. Мы сидим в библиотеке, где только что открыли приличную бутылку шотландского виски. Найти его не было настоящим подвигом; Джон наткнулся на него в старом шкафу тантал , расположенном за (чем же ещё?) стопкой книг. Ключ прикреплён к устройству, и ликёр, не бесценный, уже открыт, так что мы вознаграждаем себя после долгого дня книг, книг, книг. − Я никогда не думал, что мне может надоесть смотреть на книги, − замечаю я. − Как хобби, они увлекательны. Как способ заработать чек на зарплату, это ужасно утомительная работа. − Нужно ли нам переосмыслить нашу теорию? − спрашивает он. − Мы рассматривали все места, где он мог спрятать его в доме, но вполне возможно, что это находится где-то в другом месте, возможно, в банковской ячейке. В старом доме книга подвержена чередованию влажности и сухости. Он бы не хотел, чтобы она была в худшем состоянии, чем он её наш`л. Может быть, то, что мы ищем − это просто подсказка, которая приведёт нас куда-нибудь за пределы этого дома. Джон наливает нам ещё по стаканчику. − Книжный шифр, − говорит он. Я улыбаюсь, но не говорю ему, что уже думал об этом. − Блестяще, − говорю я. − Но это не уменьшает нашу задачу. Нам нужно будет найти сообщение с подсказкой, хотя это не займёт столько места, сколько книги, так что, возможно, мы его упустили из виду. Но если это книжный шифр, тогда нам нужно будет выяснить, какую из этих тысяч книг он использовал в качестве ключа. − Фу, − Джон качает головой. − Давай на некоторое время отвлечёмся от этой проблемы. Мы не можем форсировать вдохновение, а это то, что нам действительно нужно прямо сейчас. − Согласен. Что ты предлагаешь? Я оставил игру «Клуэдо» дома. − Мы могли бы почитать книгу. − Он говорит это с дерзкой ухмылкой. Я улыбаюсь в ответ. − Я думаю, что мой мозг почти полностью занят. Он стонет от каламбура. − Это плохо. Я должен спросить тебя, что происходит в твоём маленьком жалком мозгу. − На самом деле, Джон, я не обижаюсь на то, что у меня остроумный мозг, который намного лучше, чем смешной мозг. Использование каламбуров требует обширного словарного запаса и демонстрирует применение глубокого сопоставления с образцом. − Дальше ты будешь объяснять науку шуток про «Тук-тук», − говорит он. Это то, что я, без сомнения, удалил. Потому что это Джон, спрашиваю я. − Что такое шутки про «Тук-тук»? − Тук-тук. − Почему ты говоришь «Тук-тук»? В каком смысле это должно быть смешным? Ухмыляясь, он закатывает глаза. − Ты должен сказать «Кто там»? − Но я знаю, кто здесь. Очевидно, это ты. − Просто скажи это, олух. Тук-тук. Я храбро отвечаю: − Кто там? − Изабель, − говорит он. − И прежде чем ты скажешь, что «я не знаю никакой Изабель», ты должен сказать, какая Изабель? − Это утомительный способ рассказывать анекдоты, Джон. − Просто скажи это. − Какая Изабель? − Изабель не работает? Мне пришлось постучать! − Улыбаясь, он выжидающе смотрит на меня. − А, я понимаю. Это каламбур. Звонок не работает? Как ты узнал, что я дома? Возможно, меня не было дома. − Тук-тук. − Снова? Не могли бы мы просто притвориться, что ключ у меня? Он закатывает глаза. − Шерлок. − Хорошо. Кто там? − Усы. − Кто, Усы? − Усы − тебе вопрос, но я сбрею их потом. − Это даже не имеет смысла, Джон. Хотя я рад, что ты сбреешь эту мерзость. Я предпочитаю, чтобы мои врачи были чисто выбриты. − Это не та фраза, которую слышим каждый день, − говорит он. − Я не знал, что у тебя есть предпочтения. Значит, все твои врачи чисто выбриты? − На самом деле, у меня есть только один. При этом он немного розовеет. − Хорошо. − Тогда он, кажется, не знает, что сказать. − Жаль, что у них нет телевизора, − говорю я. − Мы могли бы посмотреть один из твоих фильмов. − Подожди, мне нужно ущипнуть себя, убедиться, что я не сплю. Шерлок Холмс просит Джеймса Бонда? Беспрецедентно. − Я не ненавижу Джеймса Бонда. На самом деле, мне очень нравится Дэниел Крейг. Однако настоящим Бондом всегда будет Шон Коннери. − Подожди, тебе нравится Дэниел Крейг? В смысле, он хороший актёр? Или, например, он привлекательный мужчина? − И то, и другое. Он наливает себе ещё на два пальца виски и протягивает бутылку мне. Я соглашаюсь, и он наливает мне ещё. − Могу я спросить тебя... − начинает он. − Я гей? Да. Я думал, что ясно дал это понять в ту первую ночь у Анджело. Он качает головой. − Нет, ты на самом деле не ответил на вопрос. Женитьба на моей работе не означает, что меня не привлекают мужчины. Это значит, что я не завязываю отношений. Конечно, он прав. Я пытался быть уклончивым, увести разговор в сторону от романтики. На самом деле, я запаниковал. Очень привлекательный военный врач сидел напротив меня, намекая, что он доступен и заинтересован, и я не мог достаточно быстро обработать ответ. Так что я дал ему свой стандартный отпор, «женат на моей работе». − А потом была Женщина. − Джон... − Я вспоминаю, как он вёл себя во время тех событий, как он, должно быть, истолковал моё поведение. Казалось, он ревновал, и я так и не понял, откуда это взялось, но он, должно быть, подумал, что между мной и Ирен Адлер что-то происходит. − Там ничего не произошло. − Наверное, я медлительный, − говорит он. − Мне просто показалось, что ты был... Я имею в виду, она красивая женщина. И вот она была там, без каких-либо... И она явно была заинтересована в тебе... Ну, я просто предположил... Прежде чем он продолжит хихикать, смеяться и извиняться, мне нужно отвлечься. Я подозреваю, что он болезненно конфликтует по поводу своей собственной сексуальности, но это не то, о чём мы должны говорить прямо сейчас. Я также не хочу заводить разговор об Ирен Адлер. Я встаю с кресла. − Как насчёт того, если я почитаю тебе? − Подойдя к полке позади него, я ищу книгу, которую заметил при первом осмотре комнаты. Найдя её, я плюхаюсь в кресло и начинаю листать её. − Что это? Я закатываю глаза. − Что ты думаешь? − Очевидно, книга, но почему именно эта, а не одна из других пятидесяти тысяч? − Симонийские Маги. Это гримуар, книга средневековых заклинаний. − Ты не веришь в магию. Одна вещь, которую я знаю о Джоне, это то, что он человек науки — и немного суеверный. Когда мы были в Дартмуре, разыскивая гигантскую призрачную собаку, он притворялся разумным, но я видел, что какая-то его частичка не совсем отвергла идею сверхъестественного решения. Он непредубеждён, что является замечательным качеством. Явления, которые он не понимает, заслуживают внимания. Подобно средневековому учёному, он может прийти к решению, которое не квалифицируется как наука, но, по крайней мере, он рассматривает проблему со всех сторон. Я также знаю, что он консультировался с экстрасенсом, пока меня не было. Он никогда не говорил мне об этом, и результат этого разговора я не знаю. Вскоре после этого он познакомился с Мэри Морстан. − «Любая достаточно продвинутая технология неотличима от магии», − цитирую я. − Мы здесь говорим о средневековых технологиях, − отвечает он. − Водяные колёса, летающие контрфорсы. Превосходно для того времени, но вряд ли волшебно. − Заклинания и заклятия использовались на протяжении всей истории. Даже в наши дни болельщики их скандируют, чтобы принести победу своей команде, люди произносят утверждения, чтобы изменить свою жизнь. В словах заключена великая сила, Джон. Он делает ещё один глоток виски. − Хорошо, эксперимент. Ударь меня заклинанием. Только не говори мне, что это такое. Посмотрим, сработает ли это. Книга открывается на заклинании молчания. Я пою, надеюсь, мистическим голосом. − Aperiant aures, vox sileat. Улыбаясь, он оглядывает комнату и пожимает плечами. − Ты не чувствуешь ничего особенного? − спрашиваю я. Он открывает рот, шевелит губами. Не раздаётся ни звука. Он прочищает горло, хмурится, немного кашляет, а затем пытается снова. Рот открыт, шевелится, но ни звука. Пока я наблюдаю, его лицо меняется от испуга к панике. Судорожно хватаясь за горло, он указывает на меня. Он что-то бормочет одними губами: отмени заклинание! Я вздыхаю и качаю головой. − Конечно, ты знаешь латынь. Ты ходил в католическую школу. Задыхаясь, он падает с кресла и какое-то время катается по полу. Он замирает, а потом я вижу, что он трясётся от смеха. Не получив от меня никакой реакции, он садится и говорит: − Что ж, попробовать стоило. Позволь мне попробовать наложить его на тебя. Я протягиваю ему книгу. Он листает его, что-то ища, а затем поднимает голову, улыбаясь. − Verba iteres quaecumque audias ultima. Мы молча смотрим друг на друга. Через мгновение он ухмыляется. − Продолжай. Скажи мне, что я задница. − Я задница, − повторяю я. − Я знаю, что это так. Но кто я такой? Я повторяю его последние слова. − Кто я такой? − Ты великолепный, − говорит он. Я послушно повторяю: − Ты великолепный. − И потрясающий, − добавляет он. − И потрясающий. Он хихикает. − Я мог бы привыкнуть к этому. − Привыкай к этому, − вторю я, улыбаясь. Он возвращает книгу обратно. − Либо моё эго взорвется, либо это заклинание эха исчезнет. − Скоро пройдёт, − признаю я. − Ну вот и всё. Моя очередь. Но сначала налей ещё. Пока он наливает нам ещё по стаканчику, я снова листаю книгу. Там целая глава о любовных заклинаниях. Почему нет? Мы оба выпили достаточно, чтобы выпить это, даже если он сможет перевести то, что я говорю, он может посмеяться над этим как над шуткой. Это смелый шаг, но я чувствую себя смелым. Я делаю укрепляющий глоток и начинаю. − In dilecto meo amor commoveat tantus ut coniungamur semper neque fidei unus alteri obliviscamur. Долгое мгновение он жуёт губу. Возможно, он застрял на каком-то слове. Или застрял на том, что я предлагаю. По прошествии нескольких минут я готов вернуться назад, чтобы обратить всё в шутку. Весь этот эксперимент был ради смеха, напоминаю я себе. Мне не хватало слышать его смех, видеть его таким счастливым и расслабленным. − Уже поздно, − говорит он, вставая. − Пора спать. Я киваю. − Я скоро приду. Он подходит ко мне, стоит там, не говоря ни слова. Затем он медленно наклоняется ко мне, его лицо в нескольких дюймах от моего. Он смотрит на мой рот, и у меня кружится голова, будто он только что произнёс заклинание, не давая мне сделать вдох. Он целует меня. Сначала я в панике, думая, что это шутка, что он собирается отстраниться, смеясь. Когда он этого не делает, я пугаюсь. Я только что выполнил часть своего заветного желания. Когда такое случалось в прошлом, ничего хорошего за этим не последовало. − Пора спать, − шепчет он. − Ты имеешь в виду именно это? − шепчу я в ответ. − Ты это серьёзно? − А ты? − Он поднимает меня на ноги. − Да, я серьёзно. Я люблю тебя, Джон. Всегда так было. Больше никогда никого не будет. Его телефон оживает. Я помню, как он сказал Мэри, что перезвонит ей сегодня вечером. − Боже, − бормочет он, прислоняя голову к моей груди. − Полагаю, я должен ответить на это. Предпочитая не стоять там, прислушиваясь к их разговору, я отправляюсь спать. Это занимает больше времени, чем должен занимать разговор о поставщиках провизии, фотографах или цветах. Я не знаю, хороший это знак или плохой. Что бы ни случилось дальше, это изменит всё между нами. Дом отдаётся эхом; я слышу его голос − не слова, а тон. Его голос звучит устало, но упрямо; они, должно быть, спорят, а он не сдаётся. Она недовольна, не привыкла к тому, что не добивается своего. Интересно, сказал ли он ей, что поцеловал меня? Вероятно, нет. Я доверяю Джону свою жизнь. Однако я не верю, что он будет честен с самим собой. Он в замешательстве, и любое решение, которое он примет сегодня вечером, будет иметь последствия. Я проклинаю себя за то, что играю в игры с его привязанностью, за то, что слишком смелый в своих предположениях. Он слишком порядочный, чтобы не сказать Мэри. Она не из тех женщин, которых можно отпустить, поэтому она убедит его, что он в замешательстве, что он поддался моему заговору, чтобы вернуть его на Бейкер-стрит. Она напомнит ему, что я разбил его сердце, что в конце концов я сделаю это снова. Она посоветует ему сделать полный разрыв, не позволять этому идти дальше. Или... может быть, она более хитра, чем я думал. Возможно, она согласится разделить его со мной. В этом случае всегда будет ясно, кто отвечает за Джона Ватсона, и это буду не я. Я буду исключён из общей картины, буду сидеть один на Бейкер-стрит и ждать его, а вместо этого получу сообщение: «Не могу прийти сегодня вечером. На следующей неделе?» Она могла бы позволить ему помогать в делах, но я потеряю все такие моменты, как сегодня, подшучивание, признания, теплоту. К тому времени, как я слышу его шаги на лестнице, я довожу себя до жалкого состояния, ожидая его неловких извинений, его обещания оставаться моим другом, несмотря на эту ошибку. Не желая слушать его переосмысление того, что произошло сегодня вечером, я притворяюсь, что заснул. Я слышу, как он снимает одежду и бросает её на стул. Он идёт в ванну, чистит зубы, умывается. Дверь снова открывается, и он входит, ощупью пробирается к кровати. Скользнув рядом со мной, он шепчет: − Шерлок. Лучше просто сказать это. − Всё в порядке, Джон. Я не должен был... поднимать этот вопрос. − Разве ты не это имел в виду? − Я имел в виду это. Но ты женишься через несколько месяцев. Я не должен был... − Я тоже это имел в виду, − говорит он. − Что она сказала? Он смотрит в потолок. Лунный свет льётся через окно, и я вижу его лицо. Выражение его лица серьёзное. − Я собирался сказать ей, что мы должны отложить свадьбу, что я чувствовал... неуверенность в наших отношениях. Потом я подумал, что должен сделать это лично, поэтому я собирался сказать ей, что приеду домой на день, чтобы мы могли поговорить. Прежде чем я успел сказать хоть слово, она сказала мне, что беременна. Иногда я ненавижу быть правым. − Она уверена? − Я полагаю. Есть вероятность, что это ложноположительный результат. Боже, я надеюсь на это. Я не планировал этого. Я не указываю на все мотивы, которые у неё могли быть для симуляции беременности. Я не указываю на то, что он не обязан жениться на ней, что дети рождаются у матерей-одиночек каждый день и растут нормально. Джон не из тех людей, которые отказываются от своих обязанностей. Если она беременна, нет никаких шансов, что он не женится на ней. − Как ты расстался с ней? − Я сказал, что всё нужно перепроверить, просто чтобы убедиться. Она сказала, что хочет выйти замуж прямо сейчас. Я сказал ей, что мне нужно время, чтобы подумать. − Он вздыхает. − Боже, ребёнок! Я просто не знаю, что я чувствую по этому поводу. Я никогда не планировал заводить детей, но это моя ДНК в ней, настоящий ребёнок, который мог бы вырасти и стать личностью. − Прости, Джон. Он поворачивается, смотрит на меня. − Нет, ты прости. Возможно, время было выбрано не совсем правильно, но я имел в виду то, что сказал. − Мне не следовало произносить это заклинание. Я думал, ты воспримешь это как шутку... − Это была шутка? − Нет, вовсе нет, но ты не свободный человек. Если бы я не появился, когда ты был готов сделать ей предложение, ты был бы счастлив. Это... что бы мы ни собирались сделать сегодня вечером, ты об этом пожалеешь. Ты не тот мужчина, чтобы изменять ей. − Она подумает, что я ей изменил, несмотря ни на что. И это так и есть, в некотором смысле. Я никогда полностью не отдавал ей своё сердце. Она просто была рядом, а я был так одинок, так отчаянно желая снова быть счастливым. Я думал, она сможет это сделать. Но чем больше проходит времени, тем яснее мне становится, что я её не люблю. Я не могу жениться на ней. − Я разрушил твоё предложение руки и сердца. И теперь я всё испортил. − Нет, я всё испортил. Я сидел в том ресторане и пытался собраться с духом. Я столько раз прощался с твоим призраком, Шерлок. Так много раз, что сначала я подумал, что ты призрак, плод моего воображения, всё ещё преследующий меня, мешающий мне пережить твою смерть. Вот почему я был так зол. Как раз в тот момент, когда я решил, что могу двигаться дальше, появился ты. Настоящий, живой. Я немного сошёл с ума. Мне жаль, что я причинил тебе боль, но я никогда не думал, что ты захочешь меня так сильно. Я чувствовал себя жалким, хотел поцеловать тебя − и вот ты здесь, высмеиваешь меня, моё предложение, мои усы. И Мэри была так самодовольна по этому поводу. Она продолжает подталкивать меня пригласить тебя на ужин или что-то в этом роде, будто ты можешь быть нашим третьим лишним в пятницу вечером. Ты никогда не смог бы стать таким, Шерлок. − Нет, я не смог бы, − соглашаюсь я. − Я люблю тебя, Шерлок, и я не откажусь от тебя. Если она беременна, нам придётся что-то придумать. − Он садится. − Я не могу сейчас заснуть. − Мы выпили, − указываю я. − Неподходящее время для принятия решения о чём-то подобном. − Я не уверен, имею ли я в виду беременность или наши отношения. − Когда последний поезд на Лондон? − Ты пропустил это. Первый поезд отправляется около пяти. Я посмотрел это, когда подумывал о том, чтобы взять напрокат машину. Ты должен дать себе немного времени на размышления. Я отвезу тебя на поезд так рано, как ты захочешь. − Ты прав. Я понятия не имею, что я собираюсь ей сказать. Я уеду первым поездом, вернусь сюда последним, самое позднее. Он ложится рядом со мной, держась своей стороны кровати. Я притворяюсь спящим. − Прости, − шепчет он. В конце концов я засыпаю. Я нахожусь в огромном доме, каждая стена которого увешана книгами. Все они шепчут: «Tolle, lege»... Наше прощание на платформе неловкое, чреватое вещами, которые мы пока не можем сказать. Я не хочу заставлять Джона что-то мне обещать. Он уедет, но он вернётся, и мы поговорим. Мы стоим бок о бок в темноте раннего утра, прислушиваясь к поезду. Джон вкладывает свою руку в мою. − Не надо, − говорю я. − Не говори ничего такого, о чём потом можешь пожалеть. − Я уже сказал это, − отвечает он. − Я люблю тебя, и я не заберу свои слова обратно. − Мы оба были немного злы прошлой ночью. − Я влюбился в тебя не прошлой ночью. Я люблю тебя с тех пор... всегда. Я не помню дня, когда бы я не любил тебя. Я думал, что ты мёртв, и я чуть не умер. А когда ты вернулся... Боже, я испугался, что окончательно сошёл с ума. Ты, должно быть, думал, что я ненавижу тебя за то, как я с тобой обращался. Никогда больше, Шерлок. Я стану отцом, если это то, что я должен сделать. Но я не потеряю тебя. Слёзы наполняют мои глаза, и мне приходится быстро моргать, чтобы остановить их поток. Одна вырывается и стекает по моей щеке. Надеюсь, Джон не заметит. Поезд уже подъезжает, заглушая любые слова, которые я мог бы сказать. Джон протягивает руку и вытирает мою слезу. Его глаза тоже мокрые. Он притягивает меня ближе и говорит мне на ухо: − Не волнуйся, любимый. Теперь я знаю, чего хочу, и это ты, а не она. Боже, я люблю тебя. Но сначала мне нужно сделать это, прежде чем я отдамся тебе так, как намереваюсь. Я вернусь самое позднее сегодня вечером. Мне нужно выполнить пару поручений, пока я в городе, но я позвоню тебе и дам знать, когда буду в поезде. Думаю, целый день. Что я буду делать целый день? − Ты не забудешь меня? − мой голос звучит по-детски раздражительно. − Шерлок, нет ни минуты дня, когда я не думал бы о тебе. Просто... подумай о деле. Я тебя не отвлеку; держу пари, ты сможешь решить это, пока меня не будет. − Я чувствую, как моё сердце вырывают из груди, − мой голос звучит не так, как обычно. Он целует меня. − Я знаю. У меня тоже. Но это только начало. Теперь у нас есть годы, чтобы действовать друг другу на нервы. Однажды мы станем капризными стариками, жалующимися на то, что уже не делают преступников такими, как раньше. Больше никаких по-настоящему умных двойных убийств в запертой комнате. Не то что в старые добрые времена. Мой смех звучит как рыдание. − В самом деле? Мы собираемся состариться вместе? − Конечно. Ты − это всё для меня. Ты − это всё. Я не ищу никого другого. − Он приподнимается на цыпочки, чтобы снова поцеловать меня. Я цепляюсь за него. − Скорее возвращайся ко мне.