Случайная магия

***

Вернувшись домой, я завариваю чай и сижу на кухне, думая о Джоне. Мне нужно работать над головоломкой, но любовь, похоже, свела с ума мой мозг. Это странно тревожное состояние души. Впервые я признался Джону в своих чувствах. И он сказал мне, что тоже любит меня. Это было моей мечтой в течение всех месяцев моего изгнания, что я вернусь и признаюсь ему в том, что я всегда чувствовал, и что он будет чувствовать то же самое. Раньше я представлял, как я мог бы сказать ему, как он удивлённо посмотрит на меня, а потом улыбнётся и обнимет меня. Какими мы были бы тогда, живя вместе и деля постель. Размышления об этом были единственным способом, которым я мог расслабиться достаточно, чтобы спать по ночам. То, что я на самом деле сделал, когда вернулся, было грубым просчётом. Моя фантазия − что он был бы рад моему возвращению и стремился вернуться на Бейкер-стрит, что он, возможно, даже понял, что любит меня − исчезла, когда я увидел, что он разозлился. Несмотря ни на что, он действительно любит меня. Я должен быть счастлив. Я счастлив. Его нет рядом меньше часа, и я уже скучаю по нему. Конечно, дело не только в этом. Это радость иметь то, о чём я всегда мечтал, но никогда не думал, что это возможно; это страх, который испытывают все влюблённые, когда понимают, что у них есть и что значит потерять это; это сожаление обо всем, через что я заставил его пройти, о его слезах, когда он думал, что я мёртв; это беспокойство о том, что скажет и сделает Мэри; это опасение, что всё это может быть сном. Он на пути в Лондон, а я здесь, жду его возвращения. Мой разум мог бы выбрать дюжину разных путей, представляя, что они с Мэри скажут друг другу, каков будет результат. Нет смысла представлять это. Я должен доверять Джону, который пообещал, что вернётся и что я буду его, а он будет моим. Между нами больше не будет обмана, никаких оправданий. Мы слишком долго ждали этого. Наши отношения находятся в подвешенном состоянии, хотя и признаются на словах, но без завершения. Как говорит нам поэт, обещания влюблённого должны быть написаны ветром и бегущей водой. Я не сомневаюсь в намерениях Джона; он честный человек, который имеет в виду то, что говорит. Но он также дал обещание Мэри и неявное обещание своему ребёнку. Он любит меня, но я всегда буду вторым после любого ребёнка, которого он произведёт на свет. Это звучит по-детски, но я уже ревную. Мэри − лгунья. Неизвестно, какую артиллерию она привлечёт к противостоянию. Она ещё и умна, способна стать точкой опоры между мной и Джоном в течение нескольких минут после встречи со мной. Я уверен, что она должна была знать, даже в ту ночь, что я был влюблён в Джона. Она также признала, что я идиот, придурок, который ничего не знает о человеческой природе. Её умение убеждать, очевидно, действовало на Джона в прошлом. А Джон может быть невероятно упрямым. В данном случае это хорошо. Он мог бы стоять на своём, несмотря на её слёзы и споры. Но он также ненавидит разочаровывать людей. Мэри будет разочарована, потеряв его − конечно, она будет разочарована. Джон − хороший материал для мужа. Он моет посуду, оплачивает счета и предан. С ребёнком она может обвинить его в том, что он дал отношениям ещё один шанс. Я был там первым, в отношениях с Джоном. Это должно иметь значение. Конечно, это были не такие отношения, но всё же. Мы были практически женаты с самого начала, за исключением секса. Люди замечали, насколько мы были преданы друг другу, даже если предположить, что мы были парой. И теперь... Возвращаясь к реальности, я напоминаю себе, что Джон всегда встречался с женщинами. Только женщины. Всё это время я был у него, но он никогда не говорил, что хочет большего. Однако он ревновал к Ирен Адлер. И всё же он продолжал встречаться с обычными женщинами. Занимался с ними сексом. Что, если он любит меня, но не очень любит однополый секс? Мы даже не пробовали это сделать. И что я вообще знаю о сексе? Мэри − необычная женщина. В ней есть что-то такое, что меня беспокоит. Что-то, что я не могу точно определить. Может быть, Майкрофт узнает. Он знает обо всех, кто находится на моей орбите. Конечно, он присмотрелся к ней, когда Джон начал с ней встречаться. Но она не была на моей орбите до тех пор, пока несколько недель назад. И Майкрофту всё равно, с кем встречается Джон. Он смирился с присутствием Джона в моей жизни, но не считает его необходимым. Джон − золотая рыбка. Майкрофту было бы всё равно, встречался ли Джон с убийцей с топором или с наёмным убийцей... Остановись. Это говорит Джон в моих Чертогах Разума. Перестань волноваться. Я возвращаюсь. Приходя в себя, я понимаю, что мой чай остыл, а я уже час как вернулся со станции. На улице уже светло, и я не в настроении работать над головоломкой без Джона. Однако я хочу показать ему, что добился некоторого прогресса. Я снова включаю чайник, решив на этот раз приготовить растворимый кофе. Маленькая волшебная книга всё ещё лежит на столе, где я оставил её прошлой ночью, прежде чем лечь спать. «Симонийские Маги». Книга «Симонийские Маги». Я чувствую себя человеком, который годами был заколдован, шёл по жизни вслепую, теперь мои глаза открылись. Я всё ещё не верю в магию, но прошлой ночью произошло кое-что, чего я не могу объяснить. Я сделал неуверенный шаг вперёд; Джон шагнул мне навстречу. Однако без книги этого бы не произошло. Я не знаю, почему мой взгляд упал на этот небольшой, незначительный на вид том, приютившийся между непритязательными соседями. В доме, полном книг, почему именно эту книгу я заметил? Иногда Вселенная подталкивает нас, просто чтобы посмотреть, что мы будем делать. Ожидая, пока закипит вода, я открываю книгу в поисках небольшого отвлечения. Когда я переворачиваю страницы, из них вылетает листок бумаги, падает на пол и летит прямо под холодильник. Что ж, Вселенная сегодня определённо не ленится, думаю я, опускаясь на колени и просовывая пальцы под холодильник. Я не чувствую никакой бумаги, только пыль, которая смешалась с кулинарным жиром в ужасную жижу. (Это находится под холодильниками каждого человека. Мы все знаем, что это есть, но предпочитаем не думать об этом.) Но если только под холодильником не открывается чёрная дыра, ведущая в какое-то альтернативное измерение, этот листок бумаги где-то там. Я сдвигаю холодильник, осторожно продвигая его вперёд, пока не могу заглянуть за него. Там, у стены, послание Вселенной ко мне. Я наклоняюсь, хватаю его пальцами. Отодвинув холодильник на место, я снова сажусь на своё место и осматриваю свой приз. Это длинная полоска бумаги, похожая на квитанцию, верхний и нижний края зазубрены. На одной стороне цифры, счёт, распечатанный кассовым аппаратом или счётной машиной: «441+ 311+ 684+ 457+ 1864 Т» На другой стороне, написанные авторучкой, есть слова: «tolle sursum lege deorsum valor est in armibus sic excutio hostes vitam longam impendi ut ignobilis non maneam semper valete omnes comites cari invidete mihi temeritate numquam fama ad imbecillos convenit bene» «Tolle, lege». Последние слова этого человека. Это то, что он пытался ей сказать? Что он хотел, чтобы она нашла? Я перечитал его несколько раз. Эти слова написаны на латыни и имеют какое-то значение, но мало смысла. Первое, что нужно определить − это почерк ли это Генри Хармона. Книги, купленные в букинистическом магазине, часто содержат странные закладки: списки продуктов, номера телефонов, квитанции, визитные карточки, обёртки от жевательной резинки. Однажды я даже нашёл пластырь, застрявший между страницами старого учебника по химии. Поскольку химики всегда получают небольшие ожоги, это было не слишком странно. В другой раз я нашёл хрустящую десятифунтовую банкноту между страницами немецкого словаря. Цифры ничего не значат, решаю я. Он просто использовал старую ленту счётной машины, чтобы написать своё сообщение. Меня бы не удивило, если бы эта записка застряла в книге с тех пор, как Харман приобрел её. Положил ли он его туда − вот что я должен определить. Страницы, между которыми он лежал, могли быть значительными, но не было никакого способа определить, где он был до того, как выпал. И бумага не выглядит очень старой. Она не пожелтела, будто была свежей, когда была написана, и провела всё своё существование в книге. Итак, записка, добавленная недавно (за последние пять лет?), написанная на ленте счётной машины сине-чёрными чернилами авторучкой с довольно узким кончиком, прямой рукой со средним нажимом. В столе Хармана я нахожу ручку, похожую на ту, которой была написана записка. Содержащиеся в ней чернила высохли, но кажутся того же цвета. Роясь в ящиках, я нахожу прошлогодний календарь, написанный, как я предполагаю, рукой Хармона. Почерк совпадает. В другом ящике я нахожу маленькую счётную машинку с рулонами бумаги той же ширины, что и записка. Авторство установлено вне всяких разумных сомнений, теперь задача состоит в том, чтобы интерпретировать записку. Хотел бы я, чтобы Джон был здесь. Ни один из нас не является знатоком классической литературы, но наше совокупное знание латыни может разгадать эту загадку. Здесь нет знаков препинания или заглавных букв; написанная печатными буквами, она больше похожа на надпись. Если бы она не выпала из волшебной книги, у меня могло бы возникнуть искушение подумать, что Харман откуда-то переписал надпись. «Tolle lege» − это цитата из святого Августина, из рассказа о его обращении в христианство; не уверен, насколько значима эта аллюзия. Моя первоначальная попытка перевести приводит к этому странному сообщению: «Возьмите и прочитайте Вверх и вниз Таким образом, ценность заключается в оружии Я избавляюсь от врагов Долгая жизнь Я потратил так, что Неизвестным я не Останусь Прощайте все Дорогие товарищи Завидуйте мне (Моя) смелость Слава никогда Для слабоумных Не подойдёт». Хотя я могу почерпнуть из этого несколько идей, это звучит бессмысленно. Насколько я могу судить, это даже не очень хорошая латынь. Возможно, это поздняя латынь, где значения изменились, а использование падежей менее диктуется. Порядок слов кажется гибким, но может иметь важное значение. Я перефразирую это так: Прочтите это сверху донизу (тщательно?); ценность (мужество?) (обретается) в оружии (сражении?); таким образом, я избавляюсь от (моих) врагов. Я прожил долгую жизнь, так что не всегда буду оставаться неизвестным. Прощайте, все (мои) дорогие товарищи; завидуйте моей смелости, (ибо) слава никогда не удостаивает слабоумных. Если здесь и есть какая-то зацепка, то она не бросается мне в глаза. Что касается смысла, Генри Харман, возможно, возмущался тем, что у него не было репутации, которой добились некоторые из его коллег, и надеялся, что что-то смелое, что он сделал, принесёт ему славу, которую, по его мнению, он заслуживал. Эта интерпретация является прекрасным примером предвзятости подтверждения: я думаю, что знаю, каким человеком был Харман, и прочитал это сообщение, чтобы подтвердить своё впечатление о нем. Я должен быть осторожен, связывая записку с моим (необоснованным) мнением об этом человеке и делая из этого выводы, хотя установление связей − это именно то, что делает детектив. И зачем писать записку на латыни, объясняющую ваши обиды, только для того, чтобы скрыть это? Я читал его конспекты лекций и статьи. Он был умным человеком, учёным. Возможно, не джентльмен, потому что джентльмены не крадут книги. Но он был учёным, преданным прежде всего своим занятиям. Люди были для него менее важны, чем книги. За исключением, возможно, одной Книги. Он никогда не был женат на Лилиан, но всё же называл её своей женой. У него были одни неудачные отношения, и он не хотел снова потерпеть неудачу. Это свидетельствует об эгоизме и своекорыстной предвзятости, отказе видеть, что в плохо определённых отношениях вероятность провала так же велика, как и в отношениях, определённых законом. Он мог бы уйти, но так и не сделал этого. Он ценил её, даже любил. Его пришлось уговаривать составить завещание. Упрямый, непрактичный и боящийся смерти. Лучше жить с иллюзией бессмертия, чем столкнуться с собственным уничтожением. Но он действительно готовился к своей смерти. Он составил завещание, оставив всё своему партнёру. Я делаю пометку спросить её, когда было составлено это завещание. Всякий раз, когда это случалось, тогда или по каким-либо причинам, он решал, что умрёт, и думал о том, что будет с вещами, которыми он владел. Его книги, дело его жизни. Является ли эта записка частью плана, тщательно продуманного набора подсказок, которые кто-нибудь однажды может прочитать? Я мог бы позвонить доктору Бук и спросить её, верна ли моя оценка Хармана, мог ли он составить такой план и осуществить его, но даже если она согласится, это не даст мне никакого представления о смелом поступке или о том, где спрятан гипотетический приз. И спрашивать об этом похоже на мошенничество. Он потрудился оставить эту улику, и даже если это не очень хорошая улика, я очень хороший детектив, который должен быть в состоянии понять, что это значит. Но мне понадобится мой проводник света, чтобы помочь мне решить эту проблему. Отложив загадочное послание в сторону, чтобы погрузиться в своё подсознание, я провожу несколько часов, выискивая в Интернете новости об украденных древностях, рукописях или книгах. Хотя пропавших предметов довольно много, большинство из них были утеряны во время Второй мировой войны и предположительно уничтожены. День проходит без малейшего прозрения. Несмотря на то, что я привык к этой фазе детективной работы, я всё ещё раздражён. Если бы Джон был здесь, мы могли бы, по крайней мере, обмениваться идеями. Он напоминал мне, что самые выдающиеся люди не могут вызывать прозрения по первому требованию, и предлагал нам прогуляться. Он заставлял меня что-нибудь съесть и отвлекал разговорами о самых несущественных вещах, пока мне не хотелось проделывать дыры в стенах. Я верю, что он помогает моему мыслительному процессу. Даже если он этого не сделает, с ним гораздо веселее ждать прозрения. Вдохновленный этими фантазиями, я иду в деревню, чтобы перекусить, возвращаюсь не только с коробкой «PG Tips» и несколькими пакетами печенья, но и с макаронами и мясным соусом. В сочетании с бутылкой красного вина и кусочком тирамису это самый прекрасный ужин, о котором мы только могли мечтать. Может быть, празднование. Я купил более чем достаточно на двоих, наполовину надеясь, что Джон вернётся вовремя, чтобы поесть. «Tolle, lege». Чтобы отвлечься от мыслей о Джоне, я просматриваю полки в поисках вдохновения. В одной из других спален я нахожу экземпляр «Исповеди» Августина, не ценное издание, просто древний школьный учебник. В поисках каких-нибудь рукописных заметок я переворачиваю страницы. На самом деле это школьный экземпляр, восьмой тираж (1923) издания 1879 года, первоначально принадлежавший мальчику по имени Джеральд Роуз. Очевидно, никто не сказал Джеральду, что писать в книге в твёрдом переплёте − грех, потому что он написал несколько заметок, тут и там, и ни одна из них не была интересной. Рэндольф − свинья, говорит один. Он сопровождается маленьким каракулем с изображением свиного лица. Интересно, кем был Рэндольф? Либо школьный товарищ, либо его учитель латыни, я полагаю. На форзаце под небрежно нацарапанным именем Джеральда Роуза печатными буквами напечатано: «HIC LIBER HENRICO HARMANO DISCIPULO EST». «Эта книга принадлежит Генри Харману, студенту». Харман, похоже, собрал все виды средневековой письменности, от уникальных, ценных текстов до потрёпанных книг, подобных этой, единственная ценность которых − сентиментальность. Книголюбы таковы: они сохраняют тома, на которые больше никогда не взглянут, только потому, что они были у них в определённое время и в определённом месте. Я листаю книгу, останавливаясь, когда вижу подчёркивание: «Furtum facere volui, et feci». «Я хотел украсть, и я это сделал». Я думаю о Джоне, который ходил в школу в подержанной одежде и краденых ботинках, зная, что это значит. Он человек, который возвращает кассирам просчитанную сдачу, кладёт деньги в протянутые руки нищего (даже если он знает, что они будут потрачены на выпивку) и всё ещё любит своего отца, который умер в тюрьме. Если среди воров есть честь, то даже Генри Харман должен был понимать, что то, что он делал, было неправильно. Это было сделано не ради какой-то финансовой выгоды или собственного возвышения. Это оправдание поступка, который не приносит извинений, признавая, что он делает это просто потому, что может. Это подпитывает зависимость. Я это понимаю. К тому времени, как моя еда готова, уже темно. Джон не звонил, так что я почти уверен, что он остался в Лондоне. Я стараюсь не думать о том, как проходит его разговор с Мэри. Но я не могу не представлять его себе. Я всё ещё чувствую его губы на своих, тепло его тела рядом со мной. Я хочу написать ему, просто для уверенности, но каждая частичка здравого смысла во мне говорит, что это не очень хорошая идея − писать мужчине, когда он расстаётся со своей невестой. Даже если он собирается стать твоим парнем. Глупое слово: бойфренд. Мы не мальчики, и я надеюсь, что мы будем намного больше, чем просто друзьями. Бойфренд − это тот, кто позволяет тебе носить его куртку, покупает тебе украшения и водит тебя на свидания, будто вы оба в фильме, снятом пятьдесят лет назад. Джон может делать всё это, но я надеюсь, что мы не застрянем на протоколах. Мы вместе. Всегда был такими. Я была шокирован, когда вернулся и обнаружил, что он делает предложение руки и сердца женщине. Не из-за того, что это была женщина, а из-за предложения руки и сердца. Конечно, он всегда встречался с женщинами, но я никогда не видел, чтобы он выходил за рамки нескольких свиданий, прежде чем это просто не сработало. Он никогда не говорил о браке. Честно говоря, я всегда думал, что свидания были больше связаны со случайным сексом, чем с поиском спутника жизни. Было ясно (по крайней мере, для меня), что он уже нашёл спутника жизни, а именно меня. Увидев его в ресторане, с его ужасными усами, теребящего коробочку с кольцом, меня поразило, как долго меня не было. Слишком долго. Достаточно долго, чтобы он нашёл кого-то нового. Это ошибка, о которой я глубоко сожалею. Мы ещё не обсуждали, что всё это значит; мы просто знаем, что принадлежим друг другу. Я пообещаю ему всё, что угодно. Я даже позволю ему отрастить усы, если ему нравится это. Это, безусловно, удержит женщин от флирта с ним. Я сам отращу усы, если он захочет. Настоящие. В десять часов в доме становится холодно и пусто. Чувствуя разочарование из-за того, что я ничего не слышал от Джона, я иду спать, думая, что немного почитаю Августина. Он действительно обещал позвонить и сообщить мне, на каком поезде он едет, так что он явно решил остаться на ночь, что вызывает беспокойство. Я могла бы написать ему сейчас и спросить, но я нервничаю из-за этого. Я должен доверять ему. Простыни пахнут им. Я представляю, как он лежит рядом со мной, тихо похрапывая, его ноги согревают мои голени. Я читаю, сонно утыкаюсь лицом в книгу, встряхиваюсь и пытаюсь сосредоточиться на словах. Как раз в тот момент, когда я сдаюсь в битве со сном, меня будит шум снаружи. Шины хрустят по гравию, двигатель работает на холостом ходу перед домом. Я вздрагиваю, практически падаю с кровати и бегу наверх по лестнице. Оттуда я вижу фары снаружи. Прислушиваясь, я задерживаю дыхание, выдыхаю его, когда слышу голос. Это Джон, он благодарит кэбмена. Когда я распахиваю дверь, он стоит там, закинув сумку на плечо, и идёт ко мне. Он выглядит уставшим, но улыбается, когда видит меня. За дверью он ставит свою сумку на пол и смотрит на меня. В его спокойном выражении лица я читаю сотню вещей. Он сказал ей, что всё прошло не очень хорошо, но он не отступил. И кое-что ещё. Ему нужно поговорить. − Чай? − спрашиваю я. Он обнимает меня, прислоняет голову к моей груди и долгое время ничего не говорит. − Может быть, немного этого травяного дерьма. Я ставлю чайник на плиту, выбираю ромашку, бросаю по пакетику чая в каждую кружку. − Ты мог бы позвонить мне. Я бы забрал тебя со станции. Он смотрит в свою кружку. − Всё в порядке. Кэб был прямо там, и я не хотел, чтобы тебе пришлось одеваться. Я потягиваю чай и жду. Примерно через тридцать секунд я уже не могу оставаться в неведении. − Как она это восприняла? − Х-м-м... Я удивлён, что ты до сих пор этого не понял. Что мы на самом деле знаем о Мэри Морстан? Я пересказываю весь свой список выводов. − Единственный ребёнок, лингвист, умная медсестра (частичная занятость), близорука, лгунья, Гардиан, сама печёт хлеб, романтична, любительница кошек, шрам от аппендицита, секретная татуировка, 12-ый размер... − Я колеблюсь, прежде чем добавить самое важное. − Лгунья. Он улыбается мне той натянутой, невесёлой улыбкой, которую он надевает, когда злится. − Попал в точку. Шрам, татуировка... не знаю, как ты мог всё это видеть, но это правда. У неё нет кошки, но она поговаривает о том, чтобы завести её, несмотря на мои возражения. И она, конечно, умна. Как ты узнал, что она лгунья? − Она притворилась, что ей нравятся твои усы. − Я не добавляю: и ты не заметил. Он вздрагивает, когда я говорю это, как будто он сейчас видит это и другие вещи. Он кивает. − Это такая же ложь, когда ты чего-то не говоришь, как и когда ты говоришь что-то неправдивое. Я делал предположения... Теперь я это вижу. Я жду, пока он переварит то, что только что осознал. − Она была в постели... с другим мужчиной, − наконец говорит он. − Её бывший парень, Дэвид. Она сказала, что это только что произошло, что бы это ни значило, что это было в первый раз, и это больше не повторится, и так далее. Но с меня хватит. − Он издаёт короткий, горький смешок. − Ребёнок? Он качает головой. − Как только я понял, что в комнате есть ещё один кандидат в отцы, я сказал ей, что мы собираемся сдать анализ крови, что я уже позвонил в операционную и договорился об этом. Потом она признала, что это была ложь, уловка, чтобы заставить меня жениться. − Она изменяла тебе с другим мужчиной и всё ещё хотела выйти замуж за тебя, а не за него? − Да. Ну, он, к сожалению, женат на ком-то другом. Знаешь, я думаю, ей просто нравится обманывать. Вызывает у неё трепет или что-то в этом роде. Её последним ударом по моей самооценке было признание, что она спала с ним ещё до того, как мы встретились. Может быть, она думала, что, выйдя за меня замуж, измена станет более интересной, более захватывающей, они оба будут скрываться. Я сказал ей, что не собираюсь быть с женщиной, которая месяцами спала с другим мужчиной и лгала об этом. − Он трёт глаза. − Бог знает, какую ещё ложь она говорила мне всё это время. − Она причинила тебе боль, − говорю я, злясь за него. − С тобой всё в порядке? Я имею в виду, ты, должно быть, был опустошён, когда нашёл её такой. − Честно говоря, я был рад. Это было облегчением. Она призналась, что злилась на меня за то, что я уехал с тобой. И потому, что я не помогал планировать свадьбу. Наверное, это был трах из мести. Она сказала: − Ты больше заботишься о Шерлоке, чем обо мне. − И что ты сказал? − Я сказал ей, что она была права. Потом я собрал свои вещи и ушёл. − Он кладёт свою руку поверх моей. − Я перевёз все свои вещи обратно на Бейкер-стрит. Вот почему мне потребовалось так много времени, чтобы вернуться сюда. Я просто не хотел возвращаться туда ни за чем, когда мы вернёмся. Прости, что не позвонил и не написал; я подумал об этом, когда ехал в поезде, и решил просто удивить тебя. А теперь я бы очень хотел лечь с тобой постель. − Он не двигается. − Интересно, любила ли она меня когда-нибудь. Я не знаю ответа на этот вопрос. Она, конечно, хотела контролировать Джона, но даже в ту ночь в ресторане я не мог понять, почему она выделила его. Это было, когда я впервые увеличил изображение лгуньи. Джон − привлекательный мужчина, хорошая добыча, как говорится. Но из того, что Лестрейд, миссис Хадсон и Молли рассказали мне, он долгое время был сломленным человеком, пока меня не было. Есть люди, которых тянет к нуждающимся людям, и я боюсь, что Мэри была одной из них, что она сделала его своего рода проектом. Она не знает настоящего Джона Ватсона, человека, который застрелил убийцу-кэбмена, человека, который, не дрогнув, надел жилет со взрывчаткой и был готов пожертвовать собой − снова − ради меня. Она не знает этого спокойного храброго человека, сердце, которое действует инстинктивно, но не так легко доверяет, необыкновенного человека под этим обычным джемпером. Она знает только сломленного Джона, того, которого я слышал, умоляющего меня остаться в живых, когда я лежал на тротуаре, весь в крови. − Не имеет значения, − говорю я. − Я люблю тебя. Его лицо проясняется. − Я знаю. Иди в постель. Он быстро принимает душ, выходит из ванны, вытирая волосы полотенцем. Сидя на кровати в халате, я наблюдаю. Я видел его в разных состояниях раздевания. В конце концов, мы были соседями по квартире и никогда не были очень скромными, когда дома были только мы вдвоём. Сейчас он похудел, не такой мускулистый, каким я его помню. Несчастье лишило его воли делать гораздо больше, чем просто оставаться в живых. По словам Лестрейда, даже это завещание было не очень сильным; он конфисковал револьвер Джона во время одного из тех ранних визитов после моего падения. − Мне нужно тебе кое-что показать, − говорю я. Всё ещё вытираясь, он наклоняет голову в мою сторону. − Конечно. − После того, как мы некоторое время были соседями по квартире, я попросил тебя показать мне свой шрам. − Я помню. − Ты не возражал. Ты понял моё увлечение баллистикой и пулевыми ранениями. Но это была не единственная причина, по которой я хотел это увидеть. Бросив полотенце на стул, он стоит там голый, на его лице вопрос. − Что ещё? − Я хотел посмотреть это, потому что ты чуть не умер. Я бы не встретил тебя тогда и не был бы тем человеком, которым являюсь сейчас, если бы этого не случилось. Я хотел увидеть это, чтобы понять, насколько это было близко − встретиться с тобой, чтобы я не воспринимал тебя как должное. Вот почему. Он молчит. Я встаю и поворачиваюсь к нему спиной, сбрасываю халат на пол. − Шерлок, − шепчет он. Я чувствую, как он приближается, его пальцы нежно касаются моих шрамов. − Это... всё зажило, − говорю я. − Я просто хотел, чтобы ты увидел. − Тебя пытали. Нет смысла относиться к этому легкомысленно. Я попробовал это, когда вернулся, в тот вечер нарисовал карандашом усы и изобразил фальшивый акцент. Я хотел, чтобы он рассмеялся, чтобы я могла забыть, и всё снова было бы хорошо. Но это не было хорошо. − В конце у меня возникли небольшие проблемы в Сербии. Попался. − Я издаю слабый смешок. − Майкрофту пришлось спасать меня. Он поворачивает меня лицом к себе, обнимает меня, чувствуя мою спину. − Боже. Просто... с тех пор, как ты вернулся, я думал, что ты проводишь лучшее время в своей жизни, раскрывая самое крупное дело в своей карьере. Я даже ревновал, думая, что ты меня не хочешь... но... они пытали тебя. Я ничего не говорю, прижимаю его к себе и нежно укачиваю. Он всхлипывает. Я чувствую, как его слёзы увлажняют моё плечо. − Почему? Мне не нужно гадать, о чём он спрашивает. Почему ты прыгнул? Почему ты бросил меня? Почему ты мне не сказал? − Я должен был. Он бы убил тебя. Выжег моё сердце. − Ты сделал это для меня? − его голос похож на шепот. − Я бы сделал это снова, − говорю я ему. Он смотрит на меня, его глаза влажные. − Боже, я люблю тебя. Мы долго лежим в постели. Джон слегка касается моих шрамов, читая историю, которую они рассказывают. − Они могли убить тебя, − он говорит это тихо, но я чувствую гнев за его словами. − Это была информация, за которой они охотились. Они могли бы просто удержать меня... Майкрофт в конце концов нашел бы меня. − Близкая вещь, − говорит он. − У меня даже нет слов, чтобы описать, что это со мной делает. Извинения даже близко не скрывают моих чувств. Видя это, я ещё больше осознаю, как мне повезло, что ты вернулся. Боже. И я собирался жениться на ком-то другом только потому, что думал... Боже, я идиот... Этот ход мыслей должен прекратиться. − Мне нужно задать тебе вопрос. − Звучит серьёзно. − Так и есть. − Я скажу тебе всё, что ты захочешь, − говорит он. − Всё, что тебе нужно знать. − Мне нужно знать, мы теперь бойфренды? Я чувствую, как он хихикает у меня на груди. − Бойфренды? Это то, как мы себя называем? − Люди будут спрашивать о статусе наших отношений. Я просто хочу знать... то, что мы есть. − Мы такие, какими всегда хотели быть, − говорит он, целуя меня в шею. − Я не знаю, как это назвать. Любовники довольно интимны для непринуждённой беседы. Я вздрагиваю, когда он целует место прямо под моей челюстью. — Партнёры... Ну, в каком-то смысле мы всегда были партнёрами. Мы были вместе в тот день, когда встретились. Он выравнивает наши члены и начинает поглаживать. Размазывая каплю жидкости по головке, он шепчет: − Дорогой, дорогой, мой голубь. Моё тело содрогается. Он втягивает меня в поцелуй, дразня своим языком, нежно прощупывая. Я задыхаюсь. − Малыш. − Малыш? Ты назвал меня малышом? − Милый, детка, прелесть. − Джон, − со стоном произношу я. − Моё всё, мой единственный, мое всё. Я влюблён в тебя, Шерлок. − Он скользит вниз по моему телу, берёт меня в рот. Я не так привык к прикосновениям, и, полагаю, у меня много сдерживаемой сексуальной энергии. Годы самоотречения сделают это с человеком. Какова бы ни была причина, я долго не продержусь. Прежде чем я успеваю предупредить его, я трясусь, взрываюсь и сгораю. Он держит меня на протяжении всего этого, и когда я превращаюсь в расплавленную лужу удовлетворения, он скользит обратно и смотрит на меня, улыбаясь. − У тебя сперма на лице, − говорю я. Он хихикает. − Да, я знаю. − Выскользнув из кровати, он идёт в ванну и возвращается с влажной фланелью. Я замечаю, что его эрекция всё ещё сильна. Это действительно впечатляет и так замечательно, как я всегда себе представлял. То, как он ходит, ну, я просто знал. На мгновение я завидую всем женщинам, которым он достался. − Позволь мне, − говорю я, когда он возвращается. − О Боже, да, − шепчет он. − Пожалуйста. Я толкаю его на спину, соскальзываю вниз и беру его член в рот. Он чудесно пахнет, не только пряным средством для мытья тела, которым он пользуется, но и мускусным запахом его самого. Я зарываюсь носом в волосы вокруг его члена и вдыхаю, вспоминая, как он выглядел обнажённым, глядя на меня. Я просовываю палец ему между ног и слышу, как он стонет. − Давай, − говорю я. − Будь громким для меня. − О, Боже. Шерлок. Его рука находит мои волосы, его пальцы перебирают мои кудри, дёргают. Я отрываю свой рот от его члена и смотрю на него снизу вверх. Сквозь шторы проникает достаточно лунного света, чтобы я мог видеть его лицо, его глаза с тяжёлыми веками, его раскрасневшиеся щеки. − Ты, − шепчу я. − Ты − это всё. Я балую себя, нежно проводя языком по его головке, просто чтобы услышать, как он умоляет меня, «пожалуйста». Я беру его в рот. Задыхаясь и дрожа, он кончает мне в рот. Это более идеально, чем всё, что я себе представлял. Он мой. А потом он кончает, солёный и горький, его тело выгибается дугой, его руки хватают меня за волосы. Толчки продолжаются минуту, а потом он лежит неподвижно, тяжело дыша. Моё лицо у него на животе, и он сейчас слишком чувствителен для прикосновений, но я могу смотреть. Это самое полное чувство, которое я когда-либо испытывал. Меня любят. Когда удовольствие проходит, он притягивает меня к себе и целует. − Ты идеален, − произносит он, проводя пальцами по моим шрамам. − Ты − это всё. − Малыш, − говорю я, когда он обнимает меня. Как по волшебству, он уже засыпает.