Случайная магия

***

Утром я удивляю его, готовя завтрак, чего я никогда не делал, когда мы жили в одной квартире. Теперь, когда мы любовники, партнёры, возлюбленные, малыши − как бы мы ни решили себя называть − я буду делать для него всё, заботиться о нём так, как он всегда заботился обо мне. Я буду готовить для него, сведу свой беспорядок к минимуму и даже иногда не забуду покупать молоко. Что ж, я попробую. Я полностью одет, и мне не терпится рассказать ему о записке, которую я нашёл в волшебной книге. Он обнимает меня, пока я стою у плиты и помешиваю омлет, чтобы тот не пригорел. Сосиски остаются тёплыми в другой кастрюле. − М-м-м... Малыш... − бормочет он. − Серьёзно, это то, что ты вынес из вчерашнего обсуждения терминологии отношений? − Я буду называть тебя так, как ты захочешь, − говорит он, крепче обнимая меня. − Возьми тарелку, − говорю я, целуя его в щеку. − Омлет готов. Он достаёт из шкафа две тарелки. − Никто из тех, кто нас знает, не будет удивлён. Они все подозревали в течение многих лет. Я выкладываю омлет на тарелки, добавляю в каждую порцию сосиску и тост. − Ты прав. Я уверен, миссис Хадсон обрадуется, что теперь нам понадобится только одна спальня. Я подумываю о том, чтобы превратить старую комнату Джона в лабораторию. Или что-то в этом роде. Может быть, просто сложить туда весь этот хлам. Если только миссис Хадсон не решит сдать эту комнату в аренду. Хотя это было бы странно... − Она этого не сделает, − говорит Джон, который, по-видимому, добавил чтение мыслей к своему набору навыков. − Если только она не поставит там ванну и не превратит её в настоящую квартиру. − Ты читаешь мои мысли, − говорю я. − Как долго ты этим занимаешься? − Только со вчерашнего вечера. Одно из тех заклинаний, которые ты произнёс, должно быть, имело какие-то побочные эффекты. Ты готовишь завтрак, потому что думаешь, что это то, что делают любовники на следующее утро. − Не так ли? − Так. − Раньше ты всё время готовил мне завтрак. И заставлял меня его съесть. − О чём это тебе говорит? Я поворачиваюсь и обнимаю его, глядя ему в лицо. − Ты любил меня, даже когда я не обращал на это внимания. Даже когда я вёл себя как несносный засранец. − Милый несносный засранец. − Х-м-м... Что ж, мне придётся постараться получше. Мне явно нужно многое наверстать. − Мы оба этого хотим. − Он целует меня. Мы голодны, и на какое-то время мы сосредотачиваемся на еде. Джон удовлетворённо вздыхает и делает глоток чая. − Ты ходил по магазинам, купил настоящий чай. − У меня ещё есть печенье. − Это кажется таким уютным и домашним, что я не могу удержаться от улыбки. − Пока что идеальный день, − говорит он, возвращая мне улыбку. − Единственное, что было бы лучше − это раскрыть «Дело о Позаимствованных Книгах». Или «Пропавшей Рукописи». Я хочу использовать слово «похищенной», но я не могу придумать хорошую аллитерацию. − «Прикарманненый Палимпсест», − предлагаю я. − Но сначала мы должны решить это. − Верно. И я не рассчитываю, что это будет палимпсест, хотя это было бы блестяще. И снова он удивил меня. − Ты знаешь, что такое палимпсест. − Разгадка кроссворда: переработанная бумага. Конечно. Он всегда разгадывал ежедневные кроссворды. Знание того, что он всё ещё делает это, почему-то успокаивает. Он всё тот же Джон, которого я помню раньше. Я вернулся вот уже как три месяца, чувствуя себя так, словно вступил в жизнь, где все ушли, где я никому не нужен. Я так скучал по Джону. Мне становится теплее, когда я представляю, как он сидит в своём кресле, высунув язык из уголка рта и сосредоточившись на своей головоломке. Надеюсь, Злой Джон уже ушёл. Я не уверен, какое выражение было на моём лице, но он смотрит на меня. Он улыбается, но эта маленькая складка есть у него между бровями. − Ты в порядке, Шерлок? Выглядело так, будто ты на мгновение исчез. − Я скучал по тебе. Теперь он выглядит по-настоящему обеспокоенным. Встав, он берёт моё лицо в свои руки, наклоняет его и целует меня. − Меня не было шестнадцать часов, любимый. Если я добьюсь своего, я никогда больше не расстанусь с тобой. − Хорошо. − Внезапно всего этого становится чересчур. Я подавляю рыдание и зарываюсь лицом в его свитер. Он запускает пальцы в мои волосы. − Никогда больше, − тихо говорит он. Какое-то мгновение я не могу говорить. Я просто сижу, вдыхая и выдыхая, успокаиваясь от его знакомого запаха. Наконец я делаю вдох, поднимаю голову и говорю: − Ты что-нибудь знаешь о шифрах? Смеясь, он тянется к чайнику, снова наполняет наши кружки. − В детстве я любил шифры и коды и всегда пробовал их, оставляя загадочные сообщения в своих записных книжках. − Кто-нибудь когда-нибудь решал их? Он качает головой. − Я не знал никого с такой же страстью к криптографии. То есть, пока я не встретил тебя. − Он смущённо улыбается. − Ты расшифровал меня в тот день, когда мы встретились. − Всё, что я знаю о твоих школьных годах, это то, что ты был самым маленьким в команде по регби, что у тебя были проблемы с химией и что ты был слишком застенчив, чтобы поговорить с девушкой, которая тебе действительно нравилась, которая оказалась лесбиянкой. − Ого, и это всё? Ты совершенно упустил из виду, что я был таким занудой, что писал зашифрованные записки самому себе? − Ну, у меня есть хорошая идея, над которой нам сегодня нужно поработать. − Возвращая ему улыбку, я показываю ему записку. − Посмотри, что выпало из «Книги Симона-чародея». Его глаза расширяются. − Х-м-м.... Латинский. Не книжный шифр. − Здравый анализ, но я надеялся, что ты пойдёшь глубже. − Не очень сложная латынь, не так ли? Довольно элементарный словарный запас, ничего загадочного. Ни одно из этих слов мне не пришлось бы искать, даже с моим минимальным образованием, а грамматика даже не такая сложная, как у Цицерона или Вергилия. Два года изучения латыни в старших классах, и кто-нибудь мог бы разобраться с этим. Я имею в виду, ты бы ожидал, что профессор средневековой латыни напишет что-нибудь более литературное, не так ли? − Значит, он писал не для других учёных, − признаю я. − Но это задумано как подсказка. Лилиан признаётся, что изучала латынь всего несколько лет. Может быть, он хотел, чтобы она это нашла. Джон потирает лицо. Я замечаю, что он не брился с тех пор, как мы приехали сюда. Мне никогда не нравились усы, но я втайне надеюсь, что он отрастит бороду. Я на мгновение отвлекаюсь на то, каким грубовато красивым он выглядит с небольшой неряшливостью. Если я не буду осторожен, я могу полностью потерять способность концентрироваться. − Он явно ожидал, что она будет рыться в его книгах, − говорит он. − Она платит нам за это. Но найти эту записку было чистой удачей. Если бы она просто позвонила антиквару, чтобы оценить их стоимость, они могли бы найти записку, но книготорговец должен видеть много вещей, оставшихся в книгах. Обратили бы они на это какое-нибудь внимание? − Его последними словами были «tolle, lege». Он продолжал повторять это, будто хотел, чтобы она что-то сделала. − Ты упомянул, что он впал в маразм, − указывает Джон. − Так и было, но он мог написать записку до того, как начал в него впадать. На смертном одре он пытался рассказать ей об этом. Она подозревала, что здесь был тайник, и не привела бы меня в дом, если бы не думала, что он оставил улики, понятные непрофессионалу. Он не хочет, чтобы его тайник обнаружил кто попало. Она видела по крайней мере несколько книг, подозревала, что их было больше. Он ожидал, что она сделает именно то, что она сделала. Он качает головой. − Это кажется... немного натянутым. Как он мог предсказать, что она привлечёт консультирующего детектива, чтобы найти их? Я улыбаюсь. − Ты знаешь, в какой области работает Лилиан Бук? Она судебный психолог. Я прочитал несколько её монографий о криминальном мышлении. И она тоже знает обо мне. Когда она пошла к Майкрофту, она специально попросила меня. Я подозреваю, что Генри Харман оставил эту записку, зная, что она будет искать меня. Это ключ, который он надеялся, что я разгадаю. − Итак, он не был таким уж пыльным учёным, чтобы не знать, кто такой Шерлок Холмс. Но... разве ты не был мёртв, по крайней мере, какое-то время? − Это могло быть написано до моей сильно преувеличенной кончины. Она сказала, что он брал книги по крайней мере десять лет. Возможно, сначала у него не было плана, но в какой-то момент он обнаружил что-то, что не мог держать при себе, и решил оставить хитроумный след из хлебных крошек. Проблема с планированием чего-то такого сложного, как это, заключается в том, что вы не можете предсказать каждую мелочь, которая может повлиять на это. Большинство людей не ожидают, что станут забывчивыми, особенно профессорские типы. Они так полагаются на свой интеллект, что не могут себе представить, чтобы их мозг подведёт их. Должно быть, для него это был шок, когда он понял, что кое-что забывает. − А он бы вообще заметил? − Это произошло с моим отцом. Он был учёным, как и Харман, но его специальностью была история. Его ужасно огорчало, когда он ничего не мог вспомнить. Он знал, что когда-то владел какой-то информацией, но не мог вспомнить её. − Это, должно быть, было душераздирающе. − Так и было. Всё ещё есть. Ты с ним встречался. − Только один раз. Он выглядел счастливым. − Моя мать следит за этим. Он улыбается. − Я никогда не представлял, что у тебя есть родители, как у нормального человека. До тех пор, пока я не встретил их, я предполагал, что вы с Майкрофтом произошли из головы Зевса, полностью работоспособные. − Когда-нибудь я представлю вас должным образом. − Встреча с родителями, − говорит он. − Тогда у нас всё серьёзно, не так ли? Надеюсь, я им понравлюсь. − А почему бы и нет? Его взгляд полон любви. − Потому что никто не может быть достаточно хорош для их блестящего мальчика. − Они будут обожать тебя, Джон. Мой взгляд, я уверена, полон обожания, потому что он немного розовеет. − Хорошо, − говорит он, − допустим, Харман предвидел, что именно тебя привлекут для решения этой проблемы. Мы до сих пор не знаем, что означает это сообщение. − Он снова смотрит на записку, кусая губу. − Я дам тебе свой рабочий парафраз. − Я указываю на первую строку. − «Прочтите это сверху донизу». Я полагаю, это означает, что он хочет, чтобы читатель читал внимательно, обращая внимание на детали. «Ценность обретается в оружии», что может означать что-то вроде «Я нахожу нашу храбрость в бою». Но «Ценность» может просто означать «ценность», и в этом случае я понятия не имею об оружии. «Таким образом я избавляюсь от своих врагов. Я прожил долгую жизнь, так что не всегда буду оставаться неизвестным. Прощайте, все мои дорогие товарищи. Завидуйте моей смелости, ибо слава никогда не удостаивает слабоумных». Я думаю, это насмешка. − «Hostes». Кто его враги? − Люди, которые недооценивали его, не уважали его. Он хмурится, глядя на записку. − Они такие же, как «comites»? Это слово означает «друзья, товарищи, коллеги». − Может быть, он иронизирует. Из того, что я могу сказать, он был ироничным самодовольным засранцем. Может быть, он был даже не придурком, а живым воплощением иронии, мудрым дураком, который вёл себя вопреки ожиданиям. Джон ухмыляется. − Ты одержим этим засранцем, не так ли? − Что ж, понимание его может быть ключом к разгадке этой тайны. Я действительно вижу что-то от себя в Генри Хармане. Люди, которые являются придурками, часто боятся показать, кто они такие. Они маскируются, притворяются, что только это их защищает, что им не нужны люди, от которых они тайно зависят. Это характеризует меня, если честно. Как и Харман, я предпочитаю, чтобы люди считали меня умным, даже если я им не нравлюсь. Джон всё ещё обдумывает записку. − «Я прожил долгую жизнь»... это правда... «так что не всегда буду оставаться неизвестным». Для меня это не имеет смысла. Это не обычный способ сказать «проживи долгую жизнь». Impendi имеет какое-то отношение к весу, не так ли? − «Vitam agere» − это обычное выражение, означающее «жить своей жизнью». Но это поэтично, или должно казаться поэтичным. Возможно, я прожил долгую жизнь. − Может быть, это поэтично, но на самом деле вы не можете выбрать долгую жизнь или гарантировать себе бессмертие, просто прожив долгое время. И кто эти «imbecillos»? Я пожимаю плечами. − Возможно, так оно и есть. Я признаю, что это загадочно. Но является ли это ключом к разгадке? Или это розыгрыш? Или бредовые каракули разрушающегося разума, или... Я просто строю предположения. Честно говоря, я понятия не имею. − Порядок слов не важен, − говорит он. − Но, может быть, это что-то значит. Почему это написано так, два слова в строке? Ну, кроме «temeritate», стоящего там в одиночестве. Это длинное слово, из пяти слогов. Я качаю головой. − То же самое пришло мне в голову по поводу порядка слов. Я действительно пытался отсканировать его, но, похоже, он не метрический. Первая строка − два спондеяСтопа из двух долгих слогов (в метрическом стихосложении) или из двух ударяемых слогов (в тоническом стихосложении); вторая строка − дактиль и спондей. Что-то вроде дактилического диметра. Но затем он разваливается в третьей строке, valor est, в которой всего три слога. А четвёртая строка − это катастрофа, в метрическом смысле. − Может быть, разрывы строк неверны. Или это не имеет значения. Но они должны что-то значить, не так ли? Какого чёрта он написал это так? − Возможно, потому, что он написал это на квитанции, подогнав слова к пробелу. Он переворачивает листок. − Эти цифры что-нибудь значат? − Я не смог найти никакого скрытого смысла. У него в ящике стола есть арифмометр. Поскольку он использовал компьютер для своих записей, возможно, это была единственная бумага под рукой. − Ладно, в этом есть какой-то смысл. Записка была в этой книге, которую ты стащил с полки прошлой ночью. Почему именно эта книга? Как он мог предвидеть, что ты её найдёшь? Имеет ли сама книга или её местоположение какое-то особое значение? Не отвечая, я встаю и иду по коридору в сторону библиотеки. Он следует за ней, неся книгу и записку. Собираясь с мыслями, я смотрю на полку, где нашёл её. − Я думал о его библиотеке как о своего рода Чертогах Разума, − говорю я. − Несмотря на то, что книги не расположены строго по темам, можно увидеть связи. А потом было вот это. «Симонийские Маги». Я не мог установить никаких ассоциаций с теми, что были по обе стороны. Я как раз собирал воедино идею, когда ты вздохнул, отвлекая меня. Его лицо расплывается в улыбке. − Прости. Я должен был перестать дышать? Большую часть времени ты блокируешь меня, пока думаешь. − Я никогда не отгораживаюсь от тебя полностью, Джон. Тебе не нужно извиняться за то, что ты дышишь; я знал, что ты просто вздыхал о скучных конспектах лекций профессора Хармана, и не мог винить тебя. Я добавил в закладки свою мысль о «Симонийских Магах», вернулся к ней позже. − Почему эта книга привлекла твоё внимание? Я изучаю полку. − Как я уже сказал, я пытался выяснить, как организована его библиотека. Я полагаю, что это связано с датами, но является ли это первоначальной датой автора или датой первого печатного издания, я так до конца и не разобрался. Но книга «Симона-чародея» торчала, как... ну, как колдун на медицинском съезде, я полагаю. Книга слева здесь − Гален, а справа − Лукреций. Оба этих автора были учёными, отвергавшими суеверия. «Симон-чародей» были самаритянином-колдуном. Он появляется в Библии, бросая вызов Петру, но в конечном итоге был объединён с несколькими другими мифическими фигурами, и вокруг него выросли легенды. Предполагается, что он спас Елену Троянскую, если я правильно помню, так что он, должно быть, тоже был путешественником во времени. Во всяком случае, эта книга средневекового происхождения и не имеет ничего общего с Симоном Волхвом Самарянином, если он действительно был реальным человеком. Книги по заклинаниям были бестселлерами в тот период времени, и была одной из самых популярных. То, что она находилась между Галеном и Лукрецием, кажется мне странным. Я не могу придумать ни одной системы, которая поместила бы её туда. Итак, ошибка. Или намеренное неправильное размещение на видной полке, где это может быть замечено человеком, который думает так же, как я. − Интересно. − Джон хмурится. − Это всё просто немного... − Удобно? Кажется, я уже сделал свой вывод и придумываю правдоподобное объяснение того, как я к нему пришёл? Наглядный пример предвзятости подтверждения? Да, я согласен. Мне не нравятся совпадения, и я пытаюсь найти в них смысл. Поступать так, как это, причудливо, нелогично... − Нет, если мы найдём то, что ищем, − говорит он. − Немного фантазии − это часть процесса открытия. Записка, вероятно, бессмысленна или, может быть, отвлекающий маневр. Но даже у отвлекающих маневров есть своя цель. Однажды ты сказал что-то подобное. Ты говорил обо мне и о каком-то нелепом выводе, который я сделал на основании улик. Ты сказал, что я настолько сбился с пути, что моя ошибка привела тебя к правильному выводу. Я съёживаюсь, вспоминая обиженное выражение его лица, когда я объяснил ему это. − Прости. Выражаться так было довольно подло. Но ты же знаешь, что у тебя есть такая способность. Иногда я так сильно сосредотачиваюсь, пытаясь устранить ошибки, что многое упускаю. Твой разум работает не так, как мой, но ты часто проливаешь свет на наши расследования. Как ты это делаешь сейчас. Не одобряя моё объяснение того, как я нашёл книгу, ты заставляешь меня более тщательно обдумать эту записку. Возможно, мне её не оставили, чтобы найти. Но это должно что-то значить. Люди не оставляют загадочных сообщений, не имея в виду получателя. − Да, они это делают. − Загадочно улыбаясь, Джон поднимает бровь, глядя на меня. − Если они очарованы такими вещами, они практикуются. У них может быть записная книжка, полная загадочных сообщений. − Ах. Как некий молодой Джон Ватсон, которому наскучила «Промышленная революция» или «Кентерберийские рассказы», и он пишет себе тайные записки. Возможно, ты прав. На самом деле, я думаю, что, скорее всего, ты прав. В таком случае, в этом доме, полном книг, могут быть и другие послания. Он просиял. − Может быть, мы ещё найдём этот книжный шифр. Мы снимаем книги с этой полки, держа их в порядке, исследуя каждую из них, а также пространство за ними. Это приводит к образованию большого количества пыли, но нет никаких полезных подсказок, кроме того факта, что об этих книгах долгое время никто не заботился. Однако вытереть с них пыль было бы непростой задачей, и я понимаю, почему Лилиан не стала утруждать себя этим. Остаток дня мы проводим в поисках книг, расположенных более странно, ищем заметки на их страницах и ничего не находим. Мы делаем перерывы, чтобы ещё раз просмотреть сообщение и посмотреть, загорается ли какой-нибудь свет. Это утомительная и неприятная работа, но Джон неутомим и, по-видимому, готов рассмотреть всё, что кажется многообещающим. В полдень он делает нам бутерброды, решает, что остатков пасты хватит на ужин. Я послушно делаю перерывы, чтобы поесть. К вечеру я чувствую себя так, будто мы просмотрели половину книг в доме. У меня голова идет кругом от попыток найти организационный принцип, определить неуместные объёмы, но всё безрезультатно. Мы допиваем остатки вина, проведя день безрезультатно, когда мой телефон оживает. Майкрофт. − Нет, мы ещё не решили это, − говорю я, прежде чем он успевает спросить. − Ты знаешь, сколько чёртовых книг в этом доме? − Есть ли что-то ещё более неотложное в вашей повестке дня? − отвечает он. − Как доктор Ватсон? − С ним всё в порядке. − Я вижу, всё устроилось на Бейкер-стрит. Конечно, он знает. − Расскажи мне о профессоре Хармане. Откуда ты его знаешь? − Я никогда не посещал его лекции, если ты об этом спрашиваешь. Мы с Лилиан были друзьями. Я знаю его только через неё. − Что он был за человек? − Блестящий ум, но никакого понятия о том, как ладить с людьми. Я слышу подтекст, немного похожий на тебя, но игнорирую его. − В смысле? − Амбициозный, эгоистичный, намеренно эксцентричный. Ненавидел трибуну, ходил взад и вперёд по проходам, пока читал лекции. Считал себя шоуменом, но студенты ненавидели его, и он вызывал неприязнь у своих сверстников. − Что леди нашла в нём? Он делает паузу, прежде чем заговорить. − Он был великолепен. Такой же нонконформист, как она. На самом деле я понятия не имею, что заставляет такие отношения работать, но они должны работать. Они были вместе почти тридцать лет. Я обдумываю это. − Ты сказал, что он был амбициозен, но, похоже, он не очень общителен. К чему он стремился? − После того, как я начал работать на государственной службе, она часто приглашала меня к ним домой на праздники. Это был единственный раз, когда я по-настоящему наблюдал за ним. Я думаю, ему нравилось, когда им восхищались, он хотел, чтобы его приветствовали. К сожалению, он работал в той области, где признание никогда не выходит далеко за пределы узкого круга людей. И его не очень любили, что изолировало его от коллег. Я отмечаю, что это майкрофтовская версия доброты. Должно быть, он презирал этого человека. − У него были враги? − спрашиваю я. − Произошёл небольшой... скандал. До того как он покинул Оксфорд. На самом деле, я не уверен, что это не было причиной его отставки. − Скандал? − Ничего сексуального, если ты об этом думаешь. Академическая мистификация. В статье, которую он представил для публикации, он процитировал несуществующую рукопись − средневековый комментарий к надгробной речи Перикла. Его коллеги заметили это и потребовали его отставки, которую он подал, хотя и не признал своей ошибки. Лилиан в основном занимается консалтингом, так что переехать из Оксфорда не составило труда. − Он впал в маразм. − Так думала Лилиан. Теперь, конечно, это заставляет меня задуматься, не нашёл ли он чего-нибудь. Если он украл рукопись, он, очевидно, не мог раскрыть происхождение цитаты. Поэтому он ушёл в отставку, но возмутился этой необходимостью. Некоторое время он продолжал общаться со своими бывшими коллегами, критикуя их собственные публикации. Постепенно все перестали обращать на него внимание, потому что он был язвительным и явно приближался к слабоумию. − Значит, ты делаешь это для неё, чтобы убедиться, что её репутация не запятнана тем, что он сделал. − Верно. Её репутация, конечно, превзошла его, отчасти потому, что она работает в более практической области и получила финансирование на свои исследования. Можно было бы ожидать, что он будет гордиться ею, но он был обижен, делал небольшие замечания вне пределов её слышимости. − Он был причудливым? − Причудливым? В каком смысле? − Он был из тех, кто оставляет секретные загадки, зашифрованные сообщения? − Ну, он действительно проводил большую часть своего времени за чтением малоизвестных средневековых текстов. Он потратил годы, пытаясь расшифровать рукопись Плейфейра. Когда это было объявлено мистификацией, его репутация резко упала. Это произошло за пару лет до скандала, который привёл к его отставке. − Значит, он был возмущён тем, что его поймали на чьём-то розыгрыше? − Это тема, которую я никогда не поднимал с ним. Наши беседы ограничивались нашими общими интересами, которых было немного. Значит, ты нашёл какие-то улики? − Возможно, − говорю я ему. − Он оставил для нас загадку, которая, возможно, приведёт к новым загадкам. Интересно, однако, не издевается ли он над нами, заставляя читать все эти книги, в то время как он смеётся над нами из загробной жизни. Тем не менее, мы будем продолжать. − Хорошо. Время не имеет значения. Что бы она тебе ни предложила, я удвою. Наслаждайся своим загородным отдыхом; я уверен, что тебе с твоим доктором нужно кое-что наверстать, теперь, когда свадьба отменяется. Пожалуйста, передай ему мои наилучшие пожелания. Я бросаю взгляд на Джона, который откидывается назад с закрытыми глазами. − Насчёт этого, − говорю я. Иногда это хорошо, когда Майкрофт может читать мои мысли. − Ты прав. Она не та, за кого себя выдаёт. − Ты помнишь свои обещания, брат? − Конечно, − отвечает он. − Не бойся. Ты больше о ней не услышишь. − Я надеюсь, ты это серьёзно. − Даю тебе слово. В гостиной я некоторое время играю на скрипке после звонка Майкрофта. Нуждаясь в более свежей обстановке, чем библиотека и кухня, мы освободили два кресла; Джон сидит на одном, держа в руках стакан виски, его глаза закрыты. Мы оба преследуем свои мысли по схожим путям. − «Tolle, lege», − говорит он, когда я делаю паузу. − Зачем так начинать? «Возьмите и прочтите». Это записка, так что, конечно, она предназначена для чтения. Сев в другое кресло, я наливаю себе на палец виски. − Слова «Tolle, lege» взяты из истории об обращении святого Августина в христианство. Он услышал поблизости в саду детский голос, поющий: «Возьмите и прочтите», и истолковал это как означающее, что он должен позволить Библии раскрыться на любой странице, прочитать любой стих, на который упадёт его взгляд, и использовать эти слова как руководящую философию для своей жизни. Это, конечно, идиотизм, но отчаявшиеся люди ищут руководства там, где они могут его найти. − Итак, это приглашение к чтению. «Tolle sursum lege deorsum». Не просто читать, а читать особым образом. Я перебираю струны своей скрипки. − «Sursum»... «deorsum». Вверх-вниз, туда-сюда. Я так понимаю, это означает, что вы должны «прочитать это внимательно, сверху донизу». − Ты думаешь, он просто указывает на то, что это ключ к разгадке, и это важно? − Или, может быть... − Я останавливаюсь, смотрю на Джона, забыв о своей скрипке. − Вверх ногами. − Снизу доверху, − говорит он. Мы оба вскакиваем с кресел и направляемся в библиотеку, где оставили записку на столе. Склонившись над ней, мы ещё раз изучаем слова, на этот раз читая их снизу вверх. − Это не меняет того, что это значит, − говорит Джон. − Знаков препинания нет, но окончания по падежам дают понять, что к чему прилагается. Идеи те же самые. В этом не больше смысла, чем в том, чтобы прочитать его сверху донизу. − Тогда это шифр. − Я чувствую, как просыпается мой разум. − Или код. Джон, мы зацикливаемся на значении слов, но что, если смысл − это не послание? − Ты хочешь сказать, что, если нам понадобится кодовая книга, чтобы понять это? − Что-то вроде этого. − Я провожу пальцем по листку бумаги. − Ты задавался вопросом, почему он написал это так, два или три слова в строке. Как ты сказал, разрывы строк должны что-то значить. Может быть, важно только первое слово. Или первая буква каждой строки. Глаза Джона расширяются. Он указывает на последнюю строчку. − Если мы начнём снизу и прочитаем вверх — «C», «A», «N», «T», «I», «C»... − «Canticum»! Это означает «Canticum»! − А потом «ii». Это... − Цифра.... «Canticum 2». − И далее, буква «v». Как мы узнаем, что это... пятёрка или буква? − Это должно быть буква, − говорю я. − Нет римских цифр, где v следует за двумя единицами. Стих. Это означает стих. − За которым следует «E-I-V». Что бы это могло быть? − Я не думаю, что это должно быть «е», Джон. Есть только несколько латинских слов, начинающихся на «x», большинство из них греческие названия. Видишь, как «x» подчёркнут? Он имеет в виду дать номер стиха: XIV. Четырнадцать. И «Canticum»... Джон хватает меня за руки. − «Canticum Canticorum». «Песнь песней Соломона». Это стих из Библии. − Где Библия? − спрашиваю я. Я кричу, откладывая скрипку. − Не бери в голову! Я просто погуглю это. Открыв свой ноутбук, я набираю «Песнь Песней Соломона», глава 2, стих 14». − Я думаю, это должна быть латинская «Вульгата», − говорит Джон. − Конечно. Вот оно: «Columba mea in foraminibus petrae in caverna maceriae ostende mihi faciem tuam sonet vox tua in auribus meis vox enim tua dulcis et facies tua decora»... − «Моя голубка», − переводит Джон. − «В... отверстии? Отверстие. Отверстие в скале, в пещере... что такое «maceriae?» Покажи мне своё лицо, пусть твой голос прозвучит в моих ушах»... Я ищу перевод. − У меня есть это! «О моя голубка, в расщелинах скалы, в расщелинах утёса, позволь мне увидеть твоё лицо, позволь мне услышать твой голос, ибо твой голос сладок, и твоё лицо прекрасно». Мгновение мы смотрим на экран компьютера. − Значит, он спрятал бесценную книгу в расщелине скалы или в расщелине утёса? − спрашивает Джон. − Это кажется маловероятным. Здесь не очень гористо. И он не стал бы хранить что-то ценное на открытом воздухе. − Это не обязательно должны быть спрятанные там книги; это может быть следующей подсказкой. − Следующая подсказка? Как ты думаешь, сколько здесь улик? Ухмыляясь, я хлопаю в ладоши. − Я понятия не имею. Игра началась, Джон! Что означает слово «maceriae»? Он печатает, ищет. − Это тип стены, обычно используемой вокруг сада. Может быть, это стена дома? − Я надеюсь на это. Нам придётся поискать стену, в которой есть отверстие, вероятно, сверху. − Сверху вниз. − Джон оглядывает стены комнаты. − Нам придётся подождать до утра. Лучший свет. − Я знаю. Мы могли бы с уверенностью предположить, что это внутренняя стена. Но мы уже рассмотрели структурные аномалии и места, где, возможно, недавно проводились работы. Я полагаю, мы могли что-то упустить. − Ты знаешь, если они так хорошо спрятаны, шансы на то, что кто-нибудь раскроет его кражу, довольно малы. Доктор Бук, возможно, просто предпочтёт оставить их в стене, если они там. − Верно, − говорю я, − но я уверен, что профессор не поместил бы их в такое недоступное место. Весь смысл в том, чтобы в конце концов кража была обнаружена. Он хотел, чтобы все увидели, какой он умный, ворует вещи и выходит сухим из воды. − Он мёртв. И если это то, чего он хотел, почему бы просто не положить их на полку вместе с другими книгами? Я уверен, что она думала, что он сделал именно это. − Книги будут продаваться просто партиями. Ценность этих нескольких томов, возможно, никогда не будет отмечена. − Я улыбаюсь ему. − И если он ожидает, что я разгадаю его тайну, он также ожидает, что ты напишешь об этом. Больше известности. Лучше быть злодеем в «Приключениях Шерлока Холмса» Джона Х. Ватсона, чем неизвестным медиевистом, который умер в окружении книг. Джон вздыхает. − Я не думаю, что мы должны начинать выламывать стены без разрешения. Послушай, уже поздно, а книги никуда не денутся. Давай ляжем спать, а утром позвоним ей. − Он берёт моё лицо в ладони и целует меня. − «Дай мне увидеть твоё лицо, дай мне услышать твой голос, ибо твой голос сладок, а твоё лицо прекрасно». Я улыбаюсь в ответ на его поцелуй. − Ты думаешь, эти слова − часть подсказки? − Я не знаю, но это правда. В постель, мой голубь. Не видя альтернативы, я согласен. Мы поднимаемся по лестнице в Голубую комнату.