Случайная магия

***

Джон говорит мне сначала принять душ. Он роется в своей сумке в поисках пижамы. − Должно быть, оставил её в туалете, − бормочет он. − Ну, сегодня она тебе не понадобится, − говорю я. Он улыбается. − Да? А во что ты будешь одет? − На мне будет не больше, чем на тебе. Это кажется правильным, быть вот так вместе. Поддразнивание, которое мы привыкли делать, теперь приобрело новое измерение − соблазнение. Я всегда думал, что будет трудно балансировать между реальной жизнью и романтикой, но с Джоном это кажется лёгким делом. Это то, кем мы всегда были и только сейчас осознали. Мой душ не займёт много времени. С тех пор как я приехал в Хоторн-хаус, я узнал, насколько мал водонагреватель, сколько времени требуется, чтобы наполнить его и разогреть, и сколько минут должен длиться душ, когда два человека хотят горячей воды. Может быть, имело бы смысл принять душ вместе. Размышления об этом направляют мой мозг в приятное русло. Я хочу, чтобы Джон всё время был рядом со мной, в пределах досягаемости моих жадных рук. Обычно сон − это просто уступка транспорту; теперь я чувствую его тело, целую его без остатка, просыпаюсь и обнаруживаю, что он прижат ко мне. Я выключаю воду. Нет необходимости долго принимать душ; мне просто нужно было смыть пыль. Завернувшись в полотенце, я захожу в спальню и нахожу её пустой. В комнате холодно; нам нужно развести огонь в камине. Я вытираю волосы полотенцем в течение нескольких минут, думая, что он, должно быть, спустился на кухню за стаканом воды. Когда он не возвращается, я надеваю халат и иду его искать. В библиотеке горит свет. Я нахожу его сидящим за столом, листающим Библию. − Ты что-то придумал, − говорю я. Он поднимает голову. − Ты знаешь, сколько существует переводов Библии? − Сотни, я бы предположил. − Да, сотни. Я не знаю никакого иврита, но я знаю, что Ветхий Завет был переведён с иврита на латынь Иеронимом. Эта версия, «Вульгата», затем была переведена на народные языки, что означает, что некоторые версии являются переводами перевода. Значения меняются при фильтрации через несколько языков. И «Песнь Песней Соломона» уникальна. Она не совсем религиозна, если только ты не решишь, что это аллегория, любовь Христа к Церкви или что-то в этом роде. Это стихотворение о сексуальном желании. Поэтому переводчики допускают некоторые вольности с текстом. Я заглядываю ему через плечо. − На какой перевод ты смотришь? − Единственный, с которым я знаком, перевод короля Якова. Моя мама была католичкой, но мой отец всегда настаивал на том, что Библия короля Якова была написана самим Богом, поэтому мы использовали её дома. Он заставлял меня заучивать стихи, когда я попадал в беду. Когда ты прочитал перевод этого стиха, он показался мне неправильным. Я не знаю, что это была за версия, но пока ты был в душе, мне пришло в голову, что Харман, вероятно, использовал бы перевод «Короля Якова». − Ты думал о Библии, пока я принимал душ? Он смеётся и обнимает меня за талию. − Я думал о головоломке, ты, олух. − Достаточно справедливо. Что говорит король Яков о скалах и утёсах? − «О моя голубка, что в расселинах скал, под покровом уступов»... − Лестница! Я выбегаю из библиотеки, мой халат развевается, Джон следует за мной по пятам. Мы останавливаемся у подножия лестницы, глядя вверх, на лестничную площадку. − Всю неделю мы поднимались и спускались по этим лестницам, − говорю я, − и ни разу не подумали о них как о тайнике. − Мы обыскали весь чёртов дом, − напоминает он мне. − Включая складское помещение под лестницей. Я поднимаюсь на несколько ступенек, прислушиваясь. На пятом шаге я останавливаюсь. − Эта скрипит. И ковёр недавно был прибит здесь гвоздями, будто он был свободным, и кому-то надоело спотыкаться о него. Если мы сможем приподнять его... − Я пойду поищу монтировку, − говорит он, уже бегом спускаясь по лестнице. − Где-то в этом доме она должна быть. Я кричу ему вслед: − На кухне! Там есть ящик с разным хламом, где я видел отвёртку. На кухне открываются и закрываются ящики, произносятся красочные чертыханья. − Нашёл! − Я слышу, как он бежит обратно. Тяжело дыша, он засовывает отвёртку под край ковра и работает им, как рычагом, отрывая ковер. После неоднократных усилий он вытаскивает гвоздь, и ковёр поднимается, открывая заполненную штукатуркой щель в деревянной лестнице. Долгое мгновение мы смотрим на неё. Я беру отвёртку из рук Джона. − Должен ли я попробовать это сделать? Она специально не запрещала уничтожение имущества. По крайней мере, я не припоминаю, чтобы она говорила что-то подобное. Конечно, это именно та инструкция, которую я бы проигнорировал. − Мы возьмём пластырь и залатаем её, − говорит Джон. − Там что-то есть, и если ты в ближайшее время не начнёшь долбить эту лестницу, я сойду с ума. − Я ценю твой разум, − отвечаю я. − Потеря его означала бы... Он выхватывает у меня отвёртку и начинает долбить. Штукатурка легко откалывается. Он просовывает под неё пальцы. − Я чувствую бумагу, но мои пальцы недостаточно длинные, чтобы схватить её. − Позволь мне! Он убирает руку, и я просовываю свои длинные пальцы в щель. Я чувствую что-то бумажное. Похоже, оно прикреплено к нижней стороне ступеньки. − Почти... вот! Я осторожно вытаскиваю руку с маленьким конвертом, зажатым между указательным и средним пальцами. Так же осторожно я ломаю печать и достаю листок бумаги. Этот листок того же типа, что и другое послание, длинный и узкий, со словами, написанными тёмно-синими чернилами. Мы оба затаили дыхание, от предвкушения у нас кружится голова. − Что там написано? − спрашивает Джон. Я хмуро смотрю на текст: «FIC S NASEAO CDN VXIE SEXLS VRX». − Это ещё один шифр. Возможно, это простой шифр подстановки. − Шифр Цезаря? − спрашиваю я. − Немного проще, по сравнению с первым. − Что ж, название говорит в его пользу. Впрочем, его нетрудно разгадать. Как ты думаешь, какая смена? Мы пытаемся сдвинуть буквы влево, затем вправо, на одну, две и три. − Не похоже, − говорю я. − Если только не будет другого шага шифрования. − Одна буква, никаких двойных, − говорит Джон. − Было бы странно не найти хотя бы один экземпляр двойных букв, не так ли? − Здесь не так много букв. И он мог бы случайным образом разделить их, чтобы они выглядели как слова. Нам нужно будет посмотреть частоту букв для латиницы. Он берёт мою руку в свою. − Ты замёрз. На тебе даже носков нет. Послушай, мы, очевидно, будем искать улики по всему дому... − Нет! − моя горячность удивляет меня. − Я не собираюсь ложиться спать сейчас, не тогда, когда идёт игра! Мы так близки... Джон улыбается. − Я не собирался предлагать нам лечь в постель. Это может подождать. Я просто думаю, что тебе нужно надеть больше одежды, если мы собираемся на охоту за мусором, да? Пока ты будешь этим заниматься, я включу термостат и вскипячу ещё воды для чая. [Примечание автора: Мальчики сейчас готовят чай, так что, если вы ещё не поняли, о чём говорится в сообщении, и хотели бы попробовать, не читайте дальше, пока не попробуете!] Десять минут спустя мы встречаемся на кухне. Джон никогда никуда не ходит без запасного джемпера, и я надеваю его вместе с парой его шерстяных носков и моими собственными брюками. Протягивая мне чашку чая, он бросает на меня оценивающий взгляд. − А ты думал, куда мы направляемся? Сейчас зима. Земля замёрзла. Мы находимся в старом загородном доме. И ты даже не взял с собой шерстяных носков? − Я знал, что ты возьмёшь лишнюю пару, − говорю я. Он смеётся. − Я всегда твой запасной план? Это такой красивый смех, что я должен его поцеловать. Я делаю его коротким, потому что игра продолжается. − Всегда, Джон. − Пей свой чай, он согреет тебя. Я делаю глоток; тепло проходит по моему горлу, наполняет мой желудок, мои конечности, даже пальцы ног. Внезапно я так счастлив, что могу спонтанно воспламениться. Я нахожусь в доме, полном старых книг, с мужчиной, которого люблю, в его свитере и носках, разгадываю тайну, которая может занять несколько дней. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я люблю это, все это. − Ты улыбаешься, − говорит он. − О чём ты подумал? − Это пустяки. − Всё ещё улыбаясь, я беру его за руку. − Только ты, и это дело, и то, что я здесь. Месяц назад... Я размышлял о разных вещах... вещах, о которых мне теперь никогда не придётся думать. Он сжимает мою руку. − Ты прошёл через тяжёлое испытание и был подавлен. Боже, и я тоже. У меня только что исполнилось моё единственное желание, и я ударил его по носу. В ту ночь я лёг спать, зная, что облажался, и не мог сомкнуть глаз. Но я не знал, как это исправить. Прости, Шерлок. Я был зол, но в основном это было направлено на меня самого. Я идиот, как ты всегда мне напоминал. − Ты не такой, − быстро вставляю я. − И твой гнев был оправдан. Я верил, что делаю единственное, что могу сделать, чтобы уберечь тебя. Когда я вернулся... когда я увидел тебя в ресторане, я почувствовал облегчение и почти головокружение. Я совершенно упустил из виду, через что ты прошёл, думая, что я мёртв. Скорбел два года. Я этого не предвидел. − Конечно, я горевал. Думаю, именно тогда я понял, что мои чувства были более... что ж, мне потребовалось некоторое время, чтобы добраться сюда, но я рад. Через что бы нам ни пришлось пройти... − Его глаза расширяются, рот открывается от внезапного осознания. − Боже, Шерлок. Когда я толкнул тебя на пол той ночью, приземлился на тебя сверху... эти шрамы на твоей спине... − К тому времени они в основном исцелились. − Это не совсем так. Две из более глубоких ран открылись той ночью и немного кровоточили, но я счёл это наказанием за то, через что я заставил Джона пройти. Его глаза наполняются слезами. − Боже.... Эти шрамы были свежими. Я причинил тебе боль. − У тебя тоже есть шрамы, Джон, − мягко говорю я. − Не только тот, что у тебя на плече, где в тебя стреляли. Невидимые шрамы от того, через что я заставил тебя пройти, два года горя. Эти раны тоже открылись той ночью. Ты истекал кровью... мы оба истекали. Глаза закрыты, кулак прижат ко рту, он дрожит. − Я не понимал. Я был так зол. Если я когда-нибудь, когда-нибудь снова причиню тебе боль... − Ты этого не сделаешь. Я не говорю, что мы можем просто забыть; то, что произошло за последние два года, является частью того, кем мы являемся сейчас. Как ты сказал, возможно, нам пришлось пройти через всё это, чтобы попасть сюда. Чтобы стать теми, кто мы есть. Сейчас я счастлив, счастливее, чем когда-либо был на своей памяти. − Обещай мне, − говорит он, заливаясь слезами. − Обещай, что если я когда-нибудь сделаю тебя несчастным, ты скажешь. Пообещай, что ты не пойдёшь покупать наркотики и не накуришься, или не найдёшь другого Мориарти, чтобы спрыгнуть с крыши, или не возьмёшься за опасную миссию. Я не могу потерять тебя, Шерлок. Я не переживу этого снова. − Даю тебе слово. И ты должен перестать винить себя, думая, что несёшь ответственность за то, что произошло. Я сделал этот выбор, не посоветовавшись с тобой; это то, чего я никогда больше не сделаю, обещаю. − Я наклоняюсь и целую его. − Сосредоточься, Джон. Игра началась. Он прерывисто вздыхает и поднимает свою чашку, чтобы сделать глоток. − Боже. Мы − пара. Нет никого другого, с кем я бы предпочёл быть, кроме тебя, Шерлок. Никого другого я никогда не любил так, как люблю тебя. − Я всегда думал... может быть, это было приключение, опасность... что ты остался, потому что тебе это было нужно. − Это просто бонус. С кем ещё я мог бы так весело провести время? Шутки типа «Тук-тук», магические заклинания, шифры. − Он вытирает глаза. − В любом случае, частота букв. Я уже нажимаю на свой телефон. − I, E, A, U, T, S, R, N, O, M являются наиболее распространёнными в латыни, в таком порядке. Наименее часто встречающиеся буквы: X, Y, Z, K. − Мы уверены, что записка написана на латыни? − Хороший вопрос. Я думаю, что это безопасное предположение, учитывая, что первая подсказка была на латыни. Как и в случае с любым предположением, нам нужно сохранять скептическое отношение. − Согласен. − Он снова смотрит на записку. − Нам нужно поработать всего с двадцатью пятью буквами. Может быть, недостаточно долго, чтобы наблюдать закономерности. − Я тоже так думал. Но это способ начать. Когда существует более одной возможности, мы начнём с самой распространённой буквы. Когда мы столкнёмся с проблемой, мы вернёмся назад и рассмотрим другие варианты. Он кивает. − Звучит логично. Итак, самая распространённая буква в сообщении − S. Имеет смысл, что это будет гласная. − Согласен. Четыре экземпляра, один раз как единственный. Четыре из пяти гласных в латыни могут появляться поодиночке: A − эквивалентная форма предлога ab; E − то же самое для ex. I − это командная форма глагола go в единственном числе. И O используется как прямой адрес. Наиболее распространённым из этих слов является a/ab. Мы могли бы начать с постулирования того, что S = A. − Это хорошо, − говорит Джон. − Но что, если он случайным образом сгруппировал буквы в слова? − Это, конечно, возможно. В этом случае мы не можем доверять одинокой букве, но это всё равно самая распространённая буква и, вероятно, гласная. Я просто пытаюсь закрепиться здесь. Что-нибудь ещё пришло тебе в голову? − Здесь три X. − Я заметил. Это тоже может быть гласная. − Что, если... − Он прикусывает губу. − Я просто размышляю вслух. − Продолжай, − говорю я. − На данный момент у меня нет никаких идей получше. − X − это последняя буква. Это происходит за пять букв до конца, и снова за 10 букв до. − Ты думаешь, это важно. − Это может быть код ящика, − говорит он. − Тебе нужно количество букв, чтобы поместиться в квадрате, обычно шестнадцать, двадцать пять или тридцать шесть для коротких сообщений. Ты записываешь сообщение в столбцах. Если в твоём сообщении слишком мало букв, чтобы заполнить квадрат, ты помещаешь случайную букву в пустые места в конце. Я всегда использовал X. Как только буквы оказываются в квадрате, ты читаешь поперёк, чтобы зашифровать его. Человек, получающий его, заполняет буквы поперёк и читает вниз. Вот о чём заставили меня подумать эти крестики. Он рисует квадрат, делит его на квадраты поменьше, пять на пять, и заполняет пробелы. F I C S N A S E A O C D N V X I E S E X L S U R X Читая каждую колонку, сообщение становится ясным. − «Facilis descensus Averno». − Я поднимаю голову, улыбаясь ему. − Ты великолепен. Он закатывает глаза. − Наконец-то ты заметил. Ты узнаёшь его? − «Легко спуститься в Аверн, ибо дверь в подземный мир открыта и днём, и ночью. Но вернуться по своим следам и вернуться на воздух наверху − вот в чем задача, вот в чём работа». Это Вергилий, Книга шестая, где Эней посещает подземный мир. Я полагаю, что это эрудированный способ Хармана послать нас к чёрту. − Это подсказка, − говорит Джон. − Может быть, он спрятал книги в стальной коробке, как капсулу времени. − У Лилиан есть сад. Она бы заметила, если бы он перекопал её двор. − У любого из этих слов есть два значения? Я качаю головой. − Может быть, мы спустимся в подвал? Я там не был, но она действительно показала нам это место. − Посмотреть не повредит. Я поставил свою чашку с чаем на сушилку. − Должны ли мы? Подвал чистый и сухой, не такой большой, как дом, без внешнего источника света. Дверь встроена в кухонный пол со встроенной ручкой, предназначенной для её открывания. Более холодный воздух устремляется вверх, когда Джон открывает её. Несвежий, но чистый. Из отверстия спускается лестница. Я нахожу фонарик в ящике для мусора и светлю им в дверь, пока Джон спускается в темноту. Говорят, что звуки, издаваемые при произнесении слов «дверь в подвал», являются самыми красивыми в английском языке. Не важно сохранять эту мелочь или даже соглашаться с ней, но это та информация, которая часто застревает у меня в голове. Макушка светлой головы Джона освещена ореолом света от факела; это самая красивая вещь, которую я когда-либо видел. Пройдут годы, и этот случайный образ всё ещё будет отчетливо виден в моём сознании, как фотография. Я добавляю её в альбом: Джон, уставший и настороженный, протягивает мне свой телефон. Джон стоит за полицейской лентой, на его руках всё ещё следы пороха, лицо решительное, в то время как тело Джеффа Хоупа всё ещё тёплое. Джон с сияющим лицом говорит: − Ты мой лучший друг. Джон склонился надо мной, собираясь поцеловать меня в первый раз. Джон стоит передо мной обнажённый, желание вибрирует из каждой поры. Джон спит рядом со мной... На мгновение я представляю нас там, внизу. Если бы это был фильм ужасов, дверь таинственным образом захлопнулась бы над нами, заперев нас в подвале на столько времени, на сколько Лилиан Бук решит, что её отпуск должен длиться. Сознавая, что обычно я не обладаю даром предвидения, но думая, что немного паранойи не повредит, я проверяю дверь. На внутренней стороне есть ручка, которая, кажется, работает. Мы не окажемся в ловушке, если только кто-нибудь не задвинет холодильник на дверь. Вряд ли. Я следую за Джоном. Помещение больше похоже на традиционный погреб, предназначенный для хранения продуктов и вина при оптимальной температуре. У одной стены стоит винный стеллаж с несколькими бутылками; на противоположной стене несколько полок с консервами. Выцветший плакат с инструкциями и листовка под названием «Если придёт захватчик» свидетельствуют о том, что во время Второй мировой войны это помещение использовалось в качестве бомбоубежища. Стопка старых журналов, датированных шестидесятыми годами, свидетельствует о том, что это было потенциальное убежище от ядерных осадков. Проверив стены на наличие трещин и пошарив по стеллажам, мы признаём, что зашли в тупик. − Может быть, мы вернёмся наверх? − спрашивает Джон. − Или ты думаешь, что боги подвала откажутся отпустить нас теперь, когда мы спустились? − Кто мог бы быть богом подвалов? Я уверен, что Аид не стал бы болтаться здесь, среди консервов. Пошли. − Я не упоминаю о своей странной фантазии оказаться здесь в ловушке. Он следует за мной. − Разочаровывает, − говорю я, закрывая дверь. − Может быть, я был прав в первый раз. Сообщение означает «идите к чёрту». Я опускаюсь на стул. Джон открывает пакет с печеньем и пододвигает его ко мне. − Ешь, − говорит он. − Ты выглядишь потрясающе. Я послушно откусываю печенье, жалея, что у меня нет идеи, куда идти дальше. Моё внимание ослабевает; вместо того, чтобы думать о Вергилии, я думаю о том, как сильно я люблю тело Джона. Оно крепкое и компактное, идеально витрувианское по своим пропорциям... − Он хотел, чтобы кто-нибудь нашёл его тайник с украденными книгами, − говорит Джон. − Но он не делает это лёгким; он ожидает, что мы докажем, что достойны его секрета. У нас есть сообщение, но оно означает совсем не то, что мы думали. Итак, что это значит, когда сумасшедший библиофил посылает нас к чёрту? Я слышу его вопрос, но не осознаю, что не отвечаю, пока он не говорит: − Хорошо. Я могу сказать, что тебе нужно пойти в свои Чертоги Разума и подумать об этом. Поскольку единственное место, где можно растянуться во всём этом доме − это кровать в Голубой комнате, как насчёт того, чтобы подняться наверх и выпить? − Секс делает меня глупым? − спрашиваю я. Он стоит позади меня, проводя пальцами по моим волосам. − Кто знает? Может быть, это сделает тебя ещё более блестящим. Смотри, уже почти утро. У меня был изнурительный день, и у тебя тоже. Я собираюсь ненадолго лечь в постель, поспать. Присоединишься ко мне? Он уже спит, когда я проскальзываю рядом с ним. Некоторое время я просто слушаю, как он дышит. Я всегда немного сверхвнимателен, мне трудно блокировать внешние раздражители: температуру в комнате, тихие звуки дома, более отдалённые вибрации транспортных средств, неясные очертания незнакомой комнаты. Мои собственные мысли иногда нападают на меня, что Джон нашёл бы забавным, поскольку он предполагает, что мне легко блокировать вещи, которые я должен заметить, например, тот факт, что у нас закончилось молоко. На самом деле, мне пришлось научить себя опустошать свой разум, чтобы он не разорвался на части, как перегретый двигатель. Дыхание Джона успокаивает меня. Это не только знание того, что он здесь, а не где-то делает то, что он делает, когда его нет со мной − покупает варенье, читает книги в поезде, улыбается кокетливым женщинам, интересуется, не забыл ли я купить молока. Слушая, как он вдыхает и выдыхает, чувствуя, как его грудь поднимается и опускается, я подстраиваю своё дыхание под его. Я помню слова песни, которую он напевал на кухне... Почему потребовалось так много времени, чтобы увидеть свет... Я думаю о его лице, когда он сказал мне, что любит меня. И когда он заплакал, увидев мои шрамы. Я помню, как он показал мне свой шрам, тот, что остался от пули, которая чуть не убила его. Он над его сердцем, красивый, как бледная звезда, взрывающаяся на его груди. Когда я встретил его, он, должно быть, всё ещё был красным, но сейчас он выцвел до серебристого. Эта пуля могла убить его, но без неё мы бы не встретились. Мои шрамы тоже исчезнут. Это карта путешествия, которое я предпринял, чтобы спасти Джона − необходимого путешествия, так что мне всё равно, как они выглядят. Без них мы, возможно, никогда бы не признались друг другу в любви. Вдох, выдох. Я дышу... Я просыпаюсь раньше Джона. Я могу сказать, что ещё рано, но мой разум снова работает над сообщением. Я оставлю Джона поспать, так как ему всегда нужно больше, чем мне, а сама приготовлю нам завтрак. Тосты и яйца, как всегда. Любовь Джона к этим вещам не меняется. Он любит полноценный английский завтрак, но в большинстве случаев довольствуется парой яиц и тостом с маслом и джемом. В холодильнике есть очень хороший (без сомнения, дорогой) мармелад, которым мы наслаждались. Раскладывая то, что мне понадобится − сковороду, лопаточку, яйца, хлеб, масло − я думаю о Вергилии. Я помню школьное издание, которое я читал, покорно трудясь вместе с Энеем целый год. Мы прочитали все Книги с Первой по Чётвертую, пропустили Пятую (кто-нибудь читал Пятую книгу?) и закончили Шестой книгой. Мне достаточно понравились первые три книги, хотя история была просто «Одиссеей» Гомера, рассказанной глазами троянцев. Четвёртая книга была наименее вдохновляющим романом, который я когда-либо читал. Даже я знаю, что история любви должна быть чем-то менее утомительным и глупо трагичным. Было обидно видеть, как такая интересная женщина, как Дидона, влюбилась в такого сурового героя, как Эней. Она заслуживала лучшего. Книги с Седьмой по Двенадцатую стоит пропустить: Эней сражается со своими новыми соседями в Италии, пытаясь исполнить пророчество, данное ему богами. Это называлось Римская «Илиада». Я читал их в переводе и могу с некоторой уверенностью сказать, что создание расы римлян было кровавым, скучным делом, а Эней был благочестивым, скучным героем. Ни проницательности, ни остроумия Одиссея, только неуклонное чувство долга. Что ж, есть люди, которые любят «Энеиду», но я не один из них. Я нашёл Шестую книгу довольно занимательной, поскольку в ней рассказывалось о путешествии нашего героя в подземный мир, возглавляемом кумской Сивиллой, чтобы узнать, как он должен был выполнить своё предназначение. Его отец, удачно скончавшийся на Сицилии, смог рассказать ему всю будущую историю Рима. (Именно из-за этой книги Данте выбрал Вергилия в качестве своего проводника в подземный мир в «Божественной комедии». Вергилий, лишённый таинства крещения, не смог добраться до Парадизо, но ему пришлось попрощаться с Данте, когда он покидал Чистилище.) В конце Шестой книги, когда Эней покинул подземный мир, там было два врата, одни из слоновой кости, а другие из рога. Вергилий позаимствовал эти врата у Гомера (без сноски). В «Одиссее» Гомер говорит нам: «Ибо двое − врата призрачных снов, и одно сделано из рога, а другое из слоновой кости. Те мечты, которые проходят через врата из распиленной слоновой кости, обманывают людей, принося слова, которые не находят исполнения. Но те, что выходят через врата из полированного рога, приносят истинные проблемы, когда их видит любой смертный». Чтобы узнать, является ли сон истинным или ложным, нужно только заметить, через какие врата он приходит. Если это ворота из рога, то это истинная мечта; если из слоновой кости, то это ложь. Любопытно, что Эней, хотя он и живой человек в мире мёртвых, покидает подземный мир через врата из слоновой кости. Много научных слов было потрачено впустую на анализ этого отрывка. Я полагаю, что Вергилий просто дурачил своих читателей. Я думаю о нашей подсказке, когда кладу хлеб в тостер. Аверн − это озеро, образовавшееся в вулканическом кратере, которое, как полагают, является входом в подземный мир. После подсказки о лестнице мы ухватились за слово descensus, но невозможно представить, чтобы подвал имел что-то общее с тем местом, где обитают мертвецы, кроме того факта, что там темно, и вам нужно спуститься, чтобы попасть туда. И я не представляю, что Харман стал бы хранить ценную книгу в подвале или что он хотел, чтобы мы вскопали сад Лилиан. Значит, это означает что-то ещё. Мне нужен Джон. Он всегда выдавал себя за бедного учёного, мальчика, которому повезло и он закончил медицинскую школу без отличий, но это просто его естественное самоуничижение. Когда я впервые встретил его, я почувствовал его интеллект. Он, безусловно, храбр и к тому же проницателен. Но я не учёный. То, что он читает − это триллеры в мягкой обложке, фильмы, которые он смотрит − боевики / приключения. Он смеётся над фарсом, наслаждается шутками дневных ток-шоу, повторяет шутки, которые заставляют меня стонать. Я бы назвал себя учёным не для того, чтобы похвастаться, а потому, что у меня научный склад ума. Я подхожу к делу методично, отмечая и сравнивая доказательства, делая выводы по ходу дела, внося поправки в первоначальные предположения. Я исключаю невозможное и отстаиваю невероятное. Я учёный. Интересно, кем бы он был, если бы Джон не стал врачом? Может быть, полицейским. У него есть потребность защищать людей; это в нём солдат. Но он тоже романтик. Может быть, он такой хороший проводник света, потому что у него идеалистическое мышление. Каждый учёный должен быть открыт для вдохновения. Отвлекая свой разум от того, куда ведёт этот ход мыслей (прямиком обратно в постель, для утреннего секса с моим Проводником Света), я возвращаюсь к своим научным размышлениям над текстом. «Tolle, lege». Три слова: «Facilis descensus Averno». Это начало того, что Кумская Сивилла говорит Энею: «Facilis descensus Averno; Noctes atque dies patet atri ianua Ditis; Sed revocare gradum superasque evadere ad auras, Hoc opus, hic labour est». Смысл не неясен: «Легок спуск к Аверну; днём и ночью дверь чёрного ада открыта; но вернуться назад и вырваться на верхний воздух − вот задача, вот работа». «Labor» также может означать «неприятности, трудности». Конечно, было много проблем с поиском секрета Генри Хармана, хотя и не было трудностей. Мы здесь уже почти неделю, и хотя мы, по крайней мере, в игре, нет никаких признаков того, что это короткая игра. И не из лёгких. О чём заботился Харман? Не только о книгах, хотя его легко можно было назвать библиоманом. Он заботился о знании, о сравнении и интерпретации текстов, об исследовании всех возможных значений и аргументации в пользу одного перевода перед другим. Он был учёным. Три слова. Не так уж много, чтобы продолжать. Я знаю, что они означают, но это потому, что я изучал латынь в течение четырёх лет по указанию моего отца. Я не знаток латыни, но я знаю, что такой учёный, как Генри Харман, мог бы сделать с помощью трёх слов. Он мог бы привести аргумент на тридцати страницах. И его первым шагом было бы обратиться к Оксфордскому изданию «Энеиды» Вергилия. В библиотеке я пытаюсь вспомнить, где я это видел. Несколько дней назад я начал относиться к библиотеке Хармана, ко всем комнатам, заполненным книгами, как к продолжению моих Чертогов Разума. Книжный дворец, если хотите. Хотя их слишком много, чтобы с какой-либо точностью запомнить, где каждая из них лежит на полке или стоит, и я мог бы привести себя к тому, что ищу. Пока я стою там с закрытыми глазами, перебирая в уме каждую стопку, я слышу, как Джон зовёт меня по имени. Сначала я думаю, что он проник в мои Чертоги разума и нашёл ключ к разгадке, но когда я открываю глаза, он стоит в дверях с куском подгоревшего тоста в руке. − Я почувствовал запах чего-то горящего, − говорит он, подходя ко мне. − Интересно, сдался ли ты и решил сжечь все книги. − Прости. У меня была идея и я просто забыл... Он улыбается мне. Его волосы взъерошены, на лице видны складки от подушки, и от него пахнет тёплой постелью. На нём только трусы и майка. − Я приготовлю ещё, когда ты будешь готов, − говорит он. − В чём твоя идея? Или... извини, может быть, я просто пустил под откос всё, о чём ты думал. − Я ищу оксфордское издание сочинений Вергилия. Я подумал, что проверю «критический аппарат» на предмет ключевых слов, на тот случай, если что-то там предложит другое значение. Он подходит к полке, указывает на одну полку ниже того места, где я нашёл «Книгу Симона-чародея». − Ты вспомнил, − говорю я с благоговением. Он пожимает плечами. − Она была на уровне глаз. На уровне моих глаз, не твоих. Я беру его руки и целую их. − Ты абсолютно незаменим. − Я думаю, незаменимый − это самое приятное, что ты когда-либо говорил обо мне. − Улыбаясь, он оставляет меня там, поворачиваясь к двери, чтобы сказать: − Я позову тебя, когда завтрак будет готов. Его не было меньше минуты, когда я нахожу страницу и начинаю кричать.