Сборник Джонадамов

      Адама утыкают лицом в пол, вжимают так, что кажется черепная коробка трескается. Осколки впиваются в глаза с обратной стороны, а мозг вытекает наружу через рот, который заходится в задушенных хрипах. Мысли путаются и запинаются, а после растворяются на подкорке, уступая место только жгучей боли.       До такого состояния его довел его же друг, правда из другого измерения — где все тошнотворно-сладкие десерты, с кремом вместо мозгов и джемом — кровью.       Его былой друг Джона канул в небытие в его прошлом, а этот псих, одетый с иголочки, сменил его место и принес за собой только боль вместо обещанной любви.       — Ада-ам, — тянет Джона, возвышаясь над ним. Он корчит притворно-грустную гримасу, пытаясь запутать Мюррея, но блондина уже не проведешь. Он знает какой лицемер и притворщик этот прохвост. Он сделает все, ради заполучения своей цели, — Ты же знаешь, как я тебя люблю, так почему же ты провоцируешь меня? — С самого момента его попадания в этот мир Лимон приклеился к нему, как клещ: сначала просто навязчивые прогулки на пикник, чаепитие, рыбалка, да все что угодно, что взбредет в голову этому психу, — Не нужно перечить мне, я же могу быть и добрее к тебе. — А потом это все перешло в запирание в комнате, где у Адама нет ничего, кроме кровати и тумбы.       Маршалл поправляет манжеты на запястьях и заинтересованно смотрит на распластавшегося Яблочного Пирога, у которого течет клубничный джем с носа, мягко ручейком перетекая на губы вишневого цвета. Выглядит тот, по мнению Джоны, просто восхитительно: беспомощный, с сломанной рукой, которая из-за любого движения хрустит, словно лакричная палочка и в дырявой рубашке, дырки в которой открывают превосходный вид на открывшуюся грудь с фиолетовыми синяками.       Фиолетовые синячки с нежной молочной кожи сходят долго, а гематомы так вообще держатся неделями, давая Маршаллу повод хорошенько передернуть на Мюррея, пока другой стоит на коленях перед ним, вынужденный смотреть на это.       — Ада-ам, — снова заводит он свою шарманку, — Ты чертовски красивый, знал это? Я готов говорить тебе это днями напролет! Черт, — он хмурится, ожидая ответа от другого, но Мюррей лишь всхлипывает и гундосит через разбитый нос, — Да скажи ты уже что-нибудь, неблагодарная сволочь!       Адам стонет, кряхтит и надрывно рыдает, когда острый каблук туфлей Лимона со всей силы приземляется на кисть того. Его прошибает током, он дергается, от чего раздробленная рука болит сильнее, и воет от боли. Яблочный Пирог жмурится, его брови дрожат, а язык заплетается, шепча извинения перед другим.       Джона миролюбиво улыбается, натягивает улыбку на все лицо и хихикает: мило и слегка прищуривая глазки, наслаждаясь звуками.       — Люблю тебя, — выдыхает он в холодную от пота спину Мюррея. Он нагинается над ним, вставая на коленки, не брезгуя испачкать свои брюки в крови и саже с подвала, и хватает за дрожащие плечи, — До жути люблю каждую твою косточку в теле, каждый миллилитр джема внутри твоего тела и этот кисловатый вкус яблока на твоей молочной шее.       Блондин рыдает. Его трясет больше не от боли, а от чувств. Соленые слезы скатываются с щек, капая на пол, смешиваясь с кровью.       Маршаллу это только и нужно.       Лимон ехидно усмехается и языком облизывает саднящую щеку другого, собирая капли слез, пота и крови, размешивая это все широкими мазками.       — Клянусь, я запру тебя в этом подвале от всех других, чтобы только ты мог быть моим и ничьем больше, — стонет Маршалл в ухо другому, обдавая его жарким воздухом и даря ощущение страха и еще большего дискомфорта.       Адам не сомневается, что тот может это сделать. Морить голодом тоже вполне способен, да так, чтобы Мюррей был готов на все, чтобы достать хоть кусочек гнилой плоти, в мыслях представляя, что это самая лучшая и вкусная еда на свете.       Маршалл вскоре уходит, оставляя и запирая Яблочного Пирога одного в одиночестве истекать кровью и слезами, наполняя подвал звуками задушенного хрипа и всхлипывания.