Танцуй, словно завтра никогда не случится

      Юки нервно повела рукой вдоль колена. Ее трясло. До сих пор. Обессиленно обняла себя руками… хотелось плакать, истерить, бушевать и лезть на стену, лишь бы заглушить эту боль, этот жуткий вой внутри себя. Только вот сил на это не было никаких. Манджи все еще общался с ее врачом, а пустой темный холл больницы обдавал тоской и одиночеством. И когда только Майки вернется? Уже больше получаса общаются… а вдруг понял, что она безнадежна? Что она не нужна ему с такими проблемами?       Бесполезная… Она даже не могла справиться с самой собой… Не смогла прогнать иллюзии, а таблетки совсем не помогали. Становилось только хуже.       И в последние дни золотой недели все скатилось в тартарары. Окончательно. И это все ее вина. Ее чертова, гребаная вина.       Юки заерзала на неудобном больничном кресле, стараясь хоть как-то справится со слезами. Делать хоть что-то, чтобы вынырнуть из бездны, чтобы шепот старика прекратил мерещится — не получалось. Она все также слышала его бубнеж, преследовавший девушку уже дня два: и во сне и наяву. Он сводил с ума. Настолько, что видя ее состояние, психиатр предпочла говорить сначала с Майки, и не важно, что он несовершеннолетний. В психиатрии это нормально, не до конца верить пациентам. Часто они и сами верить себе не в состоянии. Впрочем, Манджиро и хотел поговорить с ее врачом… особенно после того, что Юки устроила ночью. Стыдно, гребаный стыд, до чего она докатилась?

***

      Юки редко снились хорошие сны. Все они обычно были тревожными, страшными в своей непредсказуемости и ощущении скрытой опасности, поджидающей на каждом углу, за каждым деревом или безобидной с виду кочкой. Наличие в них балерины и старика делало сны похожими на сюрреалистическое кино жанра триллер. Эти двое ее пугали, эти двое ее преследовали, от них нельзя было укрыться и сбежать — и именно они порой проникали в реальный мир: видением, звуком, шепотом, порывом чересчур холодного ветра. Проникали и словно в тиски сжимали ее душу. Создания не от мира живых, создания мира на грани жизни и смерти, как один раз шепнула ей балерина. Не живые и не мертвые, порождения больной фантазии Юки. А значит, они часть ее самой. От них не скрыться так же, как невозможно скрыться от самой себя. Наверное поэтому Юки научилась определять, находится ли она во сне или в реальности. Но ее уставший разум вновь научился их путать…       Юки редко снились хорошие сны. И этот сон был именно такой, пусть она и знала: когда проснется — неприменно заплачет. Атмосфера сна словно теплая, мягкая патока обволакивала ее тело, залечивала душу и, за много месяцев, она чувствовала счастье без привкуса горечи. Они были на огромной кухне и пекли пасхальный кулич. Мама ругалась на папу за то, что уронил часть теста собаке, Дина довольно закатывала глаза и будто бы улыбалась, жалась к ноге девушки и смотрела озорным, шкодливым взглядом. Дина еще умерла летом от рака, Юки с Казу тогда проплакали всю ночь… но история личного кладбища Юки началась еще весной, когда умер любимый дедушка. Он тоже был здесь, сосредоточенно выбирал свечку. Улыбнулся Юки и потрепал по голове, так знакомо и нежно, что у нее выступили слезы. Казу пробовал замешивать тесто. Получалось не очень, и маленькие пальчики скользили по тягучей лепешке, не в силах с ней что-то сделать. Так тепло, хотелось остаться здесь навсегда, слушать их смех и чувствовать на руке мокроту от языка Диночки… просто за что? За что ей это все? Зачем? — Но ты можешь все вернуть, — вкрадчивый, холодный голос за спиной, и сон разрывается кровавыми осколками на части, болью впиваясь в руки и лицо отравленными иглами, — Разве это честно, заставлять тебя, такую маленькую и хрупкую проходить через подобное? Честно лишать тебя будущего, Юки? Ты не должна так страдать, — хрипел старик.       И самое ужасное, он словно повторял ее мысли в моменты слабости, когда она готова была кричать от боли, от горя, полностью заполняющего ее разум. — Добиваешься, чтобы я совсем с ума сошла? Ты же часть меня! — и старик зашелся хриплым смехом. — Насмешила! Я хочу дать тебе дар, подарок. Просто скажи «да», девочка, и не будешь страдать… — Почему я? — старик подлетел и резко приблизил свое лицо к девушке, обдавая щеки смрадным дыханием. — Потому что импульс выбирает только самых лучших, кхе-хе-хе-хе-хе, — расплылось в улыбке его лицо, глаза выпучились, наливая красным белки. А Юки не могла пошевелиться, она кричала и плакала. Это было настолько страшно, что Юки заорала, стараясь отгородиться от старика руками, но не получалось, словно ее связали невидимые веревки. — Отпусти, — кричала она, потихоньку обретая свободу. — Юки! — услышала она голос из вне, ее грубо трясли, она плакала осознавая, что еще во сне. А голос… голос… он принадлежал реальности и еле доходил до нее. Она еще больше заплакала, путы ее освободили, и она упала прямо на землю перед стариком. Тот глумливо улыбался: — Ну ничего, Юки-чан… — блеснул старик глазами, — чем сильнее твоя воля, тем интереснее тебя ломать. — Сволочь! — Ты не знаешь, от чего отказываешься, деточка. Еще благодарить меня будешь. — Ага, конечно. Уже побежала и на шею тебе села. От радости и безмерной благодарности. — Юки! — прокричало откуда-то в голове, и девушка обняла себя руками. Почему-то она не могла проснуться, чтобы зарыться в объятиях обладателя родного голоса и забыть обо всем. — Эй, — кивнул старик куда-то за спину, — покажи ей.       Балерина с тихим шелестом присела рядом и посмотрела невыносимо зелеными глазами. Тихо, не моргая. — Он редкостный придурок, — кивнула она на старика, — но тебе лучше согласится. Ради самой себя. Разве ты не любишь маму и папу, а брата, дедушку? Даже собаку ты сможешь спасти, — провела она по щеке девушки и приблизила лицо, почти касаясь кожи щеки носом, — Ты можешь их вернуть. Вы снова сможете быть вместе. — Мое подсознание в край охуело, — устало резюмировала Юки. — Она… твоя мама… испытала столько боли… когда умирала. Страдала, дым ее душил, а огонь сжигал заживо. И… ты можешь предотвратить эти страдания! Словно их никогда и не было, — она быстро в схватила Юки за волосы и подняла голову к себе, смотря прямо в глаза, — Но ты… этого не понимаешшшшьььььь, так почувствуй каково это — умирать в огне, не в силах спасти собственного ребенка.       И Юки дико закричала от боли, плакала и задыхалась. Она словно оказалась в папиной машине. На месте мамы. Но больно было даже не от огня. Любимый муж мертвым кулем лежал на переднем сидении. Сын рыдал. Она хотела защитить Казу, закрыть его собой — но дым и огонь безжалостны, проникают везде и не щадят никого. Казу плачет и зовет любимую старшую сестру. Юки, которой, наверное, уже и нет. После таких ударов люди не выживают, а если и живут — то недолго. У нее разрывалось сердце… а на руках мертвый сын, так похожий на ее любимого… Акито…       Юки задыхалась, сон разрывало по частям, черные глаза напротив, он что-то говорит, гладит ее волосы и протягивает воду. Она взяла кружку трясущимися лапками, недоуменно оглядываясь вокруг. Она была не на кровати, где заснула, сидела в нескольких метрах от нее прямо на полу. Манджи что-то говорил, дыхание успокаивалось, а на ее коже — словно горят ожоги, прожигают до мяса, оставляя горелый запах плоти, окутавший ее с ног до головы. — Что? — тихо спросила Юки — Не помнишь? — его голос наконец достиг ее. Этот любимый, успокаивающий голос. — Ты кричала, упала на пол, плакала. Я пытался тебя успокоить и разбудить — ты мне чуть не врезала, — засмеялся парень, аккуратно приобнимая девушку, — Я пиздец испугался, знаешь. — Прости, — шмыгнула Юки носом и заплакала. Жгучий стыд смешался с болью. — Все хорошо, девочка моя. Все хорошо. Рассказывай…       Юки помотала головой и снова заплакала. Она боялась, боялась рассказывать ему все. — Не доверяешь. — Нет. — Тогда что? — Боюсь. Я с ума схожу. Крыша едет капитально, Манджи. — У кого-нибудь из наших приятелей сие случается по несколько раз в месяц. Если серьезно — рассказывай, — поцеловал он ее в висок, — Я очень прошу, Юки. Проблемы на то и проблемы, чтобы их решать, а не замалчивать, — Манджиро подполз к ней за спину и нежно обнял. Юки развернула лицо и доверительно спрятала носик в ямочку на шее, успокаиваясь, набираясь смелости. Манджиро был прав. Его нежное, но уверенное тепло расслабляло, растворяло мнимые ожоги и проникало внутрь, залечивая иллюзорные раны.       Она тяжело вздохнула и тихим, запинающимся голосом начала свой рассказ, припоминая во всех подробностях. Майки хмурился, сжимал ее руку в своей. На фразе старика про импульс вздрогнул, а в глазах зажегся явственный страх. Но он быстро взял себя в руки, обнимая девушку все крепче. — Все хорошо, — тихо проговорил он, когда Юки закончила, — все будет хорошо. — Мне страшно, — пробормотала девушка, — мне очень страшно. — Мы идем к врачу. Сегодня. — С чего бы? — Тебе стало хуже, как только ты сменила лекарство. Не заметила? — Мммм… но мне и до этого снились эти сны. — Но я хотя бы мог тебя разбудить, Юки. — Ты… я таким геморроем для тебя стала. Из-за этого всего. — Я ща как разозлюсь. Даже не смей так думать. Ты справишься. Мы справимся. Ты не сходишь с ума, понятно?       Юки кивнула и обняла Майки еще крепче, позволяя ему сомкнуть руки на своей талии сильнее и крепче. Манджиро же в уме прикидывал, когда ему встретится с Такемучи. Вероятность того, что у Юки проблема медицинского характера, таяла как снег на солнце. Ему тогда не показалось, еще зимой, когда он видел танцующую на льду девушку. Еще тогда он почувствовал пускающий свои отравленные миазмы в нее. Черный импульс.       Юки еще не принадлежала импульсу, но он ее мучал, терзал. Она инстинктивно не хотела его принимать, сопротивляясь. С ним это тоже было, он тоже долгое время терпел, старался преодолеть. Особенно после гибели Эммы. Но Юки… импульсу практически нечем ее зацепить, она инстинктивно знает, что правильно, а что нет. Такими людьми практически невозможно управлять. Разве что полностью разрушить… как когда-то импульс разрушил его самого. Но возможно импульс можно заглушить как болезнь, купировать таблетками, как он когда-то это делал наркотиками. Именно поэтому ему надо самому поговорить с врачом.

***

— Пойдем? — тихо прошептал Манджиро и присел на корточки, пристально вглядываясь в лицо девушки, — Не против, если я тоже поприсутствую? — нежно взял ее за ручку парень. — Что она тебя спрашивала? — Просила описать, что происходило вплоть до того, что ты ела вчера. — И как себя вела… — И как себя вела. Пойдем, малышка, — поднял он ее с кресла и повел в кабинет врача.       Йорико-сенсей с недоумением смотрела на девушку. Она была у нее недели две назад, но вместо здоровой и цветущей девушки она сейчас видела бледное приведение. Личико осунулось, а под глазами пролегли серые тени. И даже с учетом рассказанного Сано, она сомневалась, что Юки вообще ее клиент. Только не теперь, когда она где-то умудрилась заметить настолько очевидных симптомов и проблем. Обладая огромным опытом, она и не поняла, что с Юки что-то совсем не так: даже ее галлюцинации не походили на галлюцинации. Но, похоже… — Имауши-сан, — мягко начала она, — по тому, что я вижу, вам необходимо обследование. Причем не психиатрическое. — Но я уже… и дома, и здесь. — Знаю, но что-то явно упущено. Скажите, у вас в семье эпилепсия была? — Это не было эпилептическим припадком, — категорично отрезала Юки, — У моего одноклассника эпилепсия была. Он рассказывал, что во время приступов ничего не помнит, я же была в сознании. Понимала, что сплю… может дело в таблетках? — Возможно, но мы обязаны исключить все. Никаких психических заболеваний в семье? Может диабет или проблемы со щитовидкой? — Юки уже отвечала на эти вопросы. — Только дед по папиной линии. Он алкоголик, а за алкашкой все, что угодно может скрываться. Но это все уже есть в истории болезни. — Да, все правильно, — кивнула женщина, — Я меняю твой нейролептик на прежний, но в больших дозах. И записываю на обследование. И чтобы спать — выдам ампулы со смесью феназепама и галоперидола, а также литий и нейролептик. Тебе назначали этот же комплекс в Петербурге, и тогда галлюцинаций не было. Приехала в Японию — и тут же заменили нейролептик и убрали литий. Вероятно, как раз в этом-то и причина ухудшения. Нельзя было менять изначально ничего. У тебя есть, кто умеет уколы делать? — Я сама могу, — выдохнула Юки — Хорошо, пока освобождаю тебе от школы на следующую неделю, выдам график обследований и схему приема лекарств. Первую неделю колешь феназепам и галоперидол каждый день перед сном. Потом — посмотрим, долгие курсы этих лекарств… могут вызвать привыкание. И не филонь, все это может быть очень серьезно.

***

      Они шли мимо парка, где так любили гулять вдвоем, когда Майки тыкнул в фонтан, лучезарно улыбнулся и повел девушку к нему. — Манджи… — отдернула она руку, стараясь даже не смотреть парню в глаза, — Знаешь, я думаю… — Лучше даже не думай, — резко прервал ее Майки, — И тем более не говори, — Юки мигом замолчала и опустила глаза к земле. — Почему? — У тебя на лице все написано. Ты боишься, что у тебя что-то серьезное, и не хочешь портить мне жизнь. — Но откуда? — поразилась Юки, Майки словно читал ее мысли. — Ну я ж говорю, тебе даже думать не надо — лучезарно улыбнулся Манджиро, — Давай ты не будешь херней страдать. Полечишься — и забудешь как страшный сон. — А тебе так хочется оказаться в моем страшном сне? — Если для тебя и за тебя — то да, хочу, — просто пожал парень плечами, — Знаешь, твои мысли обижают. Как будто на меня нельзя положиться. — Нет, это потому… — Что не хочешь усложнять мне жизнь, — закончил Майки, — Но знаешь, жизнь в принципе штука сложная. А без тебя и подавно, — заключил он ее в объятия и крепко прижал к себе, — Вот у меня сотрясение… когда мне совсем плохо было, и я обнимался с унитазом, то какая рыжая морда отказалась уходить и меня за волосы держала, не подскажешь? Да и вообще постоянно рядом была? Я вот тогда подумал, когда все хорошо быть вместе — обалденно, а когда плохо — это просто спасает жизнь. Разве нет, любимая? — нежно улыбнулся парень. — Я… я бесполезна. Совершенно бесполезна. Со мной постоянно что-то происходит, я постоянно куда-то влипаю, еще и эти чертовы сны. Манджи, у меня реально едет крыша. Я боюсь, еще больше я боюсь, что тебе будет плохо со мной, — не сдержалась она и заплакала, — Я ведь как одна большая, ходячая проблема. — Это ты так агитируешь, чтобы я бросил тебя? Не дождешься! Ты, между прочим, моя жена будущая. И ты согласилась. Так что будь добра выполнять свой будущий долг и быть со мной в горе и в радости. А не только тогда, когда горе у меня. Дууураааа! — показал он ей язык и рассмеялся. Майки считал, что уж лучше раньше она поистерит на тему «не хочу быть обузой», чем позже молча свалит творить херню. И в очередной раз удивился, насколько они были похожи. Ведь он сам отгородился когда-то ото всех, не желая причинять боли. Так же и Юки… только вот как на 100% быть уверенным, что у нее импульс, пока он не завладел ее мыслями окончательно? И как его прогнать? — Будущий долг, нэ? — рассмеялась Юки, — Прям все супружеские долги? — Прям все и сразу, — фыркнул Майки, нежно целуя ее в горячий лобик, — Я серьезно, не убегай от меня. Мы все решим вместе, обещаю. Ты мне очень нужна. И я тебе. Не дури, Юки. Или ты хочешь сделать меня несчастным? — Да забудешь через годик. — Да я сейчас возьму — и вытрахаю всю дурь из тебя под ближайшим кустом. — Ближайший куст шиповник, а вокруг дети бегают, — фыркнула Юки. — Мммм… милая, как насчет того, чтобы попробовать что-то новое? — улыбнулся Майки. — Тебя что больше привлекает куст с шипами или дети? — ехидно вопросила Юки. — Ты подо мной… а детей сделаем сами! — Извращуга! И нельзя детей, пока я эту адскую смесь пью. Особенно литий. — От извращуги слышу! И ты выздоровеешь — и не будешь это дерьмо пить, — кажется, ему все-таки удалось поднять Юки настроение. Но ее позывы Майки не нравились, закралась мысль привязать девчонку к себе, чтобы куда не урыла ведомая «благородными» позывами. И еще надо поговорить с Такемучи, обязательно поговорить с Такемучи. Надо срочно придумать хоть что-то, хоть что-то, чтобы защитить ее… от импульса и от самой себя.