Зима — самый жаркий сезон

      Вечером того же дня ко мне пришёл ангел Амадей. Он принёс мне сладости — что-то вроде местного рахат-лукума. Я приняла коробок с благодарностью и отметила, что это моё любимое лакомство. Он ответил: — Я знал, — и улыбка мужчины показалась мне до боли знакомой.       Мои родители обожали деда Теомана — даже мать, которая мало заботилась о собственных стариках, с восторгом рассказывала о нём; у нас дома хранились фотокарточки. Ну вот, теперь, когда мне известен факт родства — вот она, его улыбка на устах Амадея. Решилась спросить: — Теоман… Ваш брат, верно? Мой прапрадед… — Да. Ты говорила с Бонтом? — И с Серафимом Ребеккой.       Он закивал с отрешённым взглядом, явно над чем-то раздумывая. Пришлось сдержать любопытство. Заговорил через минуту: — Его сослали за то же, за что ты сейчас заперта.       Перехватило дыхание. Если архангела сослали, то чего ожидать мне? Хотя, как я поняла, высокое положение напротив означает и высокое взыскание; а если это была связь с женщиной? Если она забеременела? Ох… Означает ли это… — А бабушка Морана? — Да. Это она. — Но дети… — Нет, они не умирают.       Сделала шаг назад, пытаясь осмыслить сказанное. Зачем такой закон? Зачем такая ложь? Ох… Может быть затем и ссылают, чтобы эти дети выжили на земле. Может, у них нет общих детей, может, Том Уокер рождён вне их брака или вовсе приёмыш. Задавать вопросы кажется опасным. Даже если творится несправедливость и на то воля бога, разве я смогу что-то сделать? Тут петицию не подпишешь. Или… Амадей ошибается. Или врёт. Коробок вдруг потяжелел, и я убрала угощение на свободную полку книжного шкафа. Напряжённость. Решила перевести тему: — Я на него совсем не похожа. Много поколений и смешанных браков. — Что-то есть от Мораны. — Вы знали её? — Я её любил.       Повернулась к нему. — Не удивляйся. Она была… Особенной. Каждый так говорит, конечно. И всё же.       Ощутила, что у меня подняты брови. И, может, чуть приоткрыт рот. Хотела спросить, но ангел опередил меня: — Злился ли я на брата?       Только моргнула. Он продолжил: — Я говорил ему, что это запрещено. Предупреждал. Покрывал их, пока мог… Я любил их обоих. Ты — дитя тех, кого я любил больше всего на свете. И я вытащу тебя отсюда, хорошо? — Разве это необходимо? Серафим Ребекка… — Ты доверяешь ей? — Не больше, чем вам.       Он пожевал губу, разглядывая меня. Он так добр ко мне, отчего же я говорю и мыслю так? Что он врёт, что он не должен освобождать меня, что мне не следует принимать его помощь? По всему казалось, что меня устраивает положение заключённой, но это не так, просто… Серафим Ребекка — нет, нельзя полностью положиться на её суждение, а всё же… Ох, сложно даже перед самой собой объясниться. Я просто не хочу противостоять богу и высшему ангелу. Если же Амадей предложит помощь законную — что ж, на такое я соглашусь. Только его замечание про детей метисов, мол, они выживают, насторожило меня. И родство не обязывает к любви — это то, чему я научилась у своих родителей. Тем более всё очень запутано; не могу представить себе сиблинга, что уводит у меня девушку и потом попадает в ссылку, только вот такое событие точно не проходит бесследно. Ангел сказал: — Признаться, я удивлён твоей приязнью к женщине, которая допрашивала тебя и заперла, но, думаю, есть свои причины. Во всяком случае, скажу так: даже если она лично не хочет причинять никакого вреда, она не во всём властна над этой ситуацией. — Я не испытываю к ней приязни, — тут сердце пропустило удар. Разве я вру? — Я только подчиняюсь обстоятельствам. Скажите, как вы хотите помочь мне? Сейчас я чувствую себя в относительной безопасности. Беспокоюсь, конечно. Но вы сами тогда сказали, что это ничего, что у меня нет полной ответственности, нет чина, что такая связь не ведёт к рождению детей. — Я лишь хочу защитить тебя, Вики. Кто, если не я? Просто знай. Мои возможности, у простого учителя, весьма ограничены, и всё же я помогу тебе, как смогу.       Мне стало душно. Ребекка куда-то улетела. Как-то много событий на один день — все эти откровения и предложения свободы: Бонт уговаривал бежать, Мамон и Мими почти забрали в ад, Амадеевы заверения помощи. Закружилась голова. Слишком много событий на моё короткое посмертие. Я только сказала: — Хорошо. Спасибо.       И, наконец, осталась одна.       Среди ночи меня разбудил кошмар: война, кровь, крики. Я сильно замёрзла — львиная область карты вновь заполнилась присутствием Ребекки Норт. Закололо в сердце. Куда она улетала? Придёт ко мне? А с чего бы? Представила инею проседь на треве от её шагов, клубящийся пар, холодок мятной конфеты на языке, таяние фруктового льда. Укуталась, уснула.       Открыла глаза и тут же вскрикнула — прямо передо мной чужое лицо. — Бонт! Ты дурак?!       Прижалась к стене, максимально отстраняясь. Он и сам отпрянул. Боже… Да что происходит?! — Извини. У тебя просто лицо интересное. — Ты уже видел меня! — Ты во сне немного другая. И напомнила мне кого-то… Кого я не могу вспомнить. — Это уже ни в какие ворота, Бонт. Нельзя приходить, когда не звали и тем более вот так смотреть на спящего человека. Оставь меня в покое.       Мальчик извинился, попытался что-то сказать еще, но, к счастью, прислушался к просьбе и ушёл.       Делать нечего. Вот уже пошли третьи сутки моего заключения. Мими, наверное, хорошо дома, в окружении семьи — и чего я отказалась? Струсила, получается, только и всего. Отразится ли моё послушание на решении суда? На земле это работает, типа помощь следствию, примерное поведение, условно-досрочное освобождение бывает за такое… Юриспруденция небес, возможно, не сильно отличается от земной, ведь все мы созданы по образу и подобию друг друга. Пожалуй, только беспокоит, что на Мими это отразится худшим образом, но у неё есть влиятельный отец. Нет, хорошо, что я не пошла с ними: мне кажется, если бы мы, нарушившие именно такой закон, ещё и находились вместе… Даже если бы вновь не пересекали черту, то точно были бы в этом заподозрены.       Я в неё не влюблена, больше нет. Это запрещено. Она много расстраивала меня — вся эта долгая история с Люцифером. Конечно, что-то ещё тлело в груди, но я знаю, что могу справиться, погасить до конца. Когда изберу сторону, тогда и позволю себе любовь и по закону. Мне часто говорили, что я похожа на ангела…       Интересно, Серафим Ребекка действительно одинока? Но почему? Её красота, ум, сила, положение — столько достоинств. Она, конечно же, соблюдает закон и могла бы вступить в отношения только с ангелом…       Мне часто говорят, что я стану ангелом.       Разве те, в чьё сердце попал кусочек льда, умеют любить?       Нет, необходимо чем-то заняться, иначе я просто сойду с ума. Единственное чтиво, какое я сочла удобоваримым, оказался текст о стандартах обучения в школе ангелов и демонов: «Инициация непризнанных, порядок и условия, досрочная инициация». Остальное было написано древним языком, или языками, судя по разнице в знаках; я знала только общий новояз. Был ещё томик стихов, но я не увлекаюсь лирикой, тем более вряд ли пойму небесные метафоры.       И приближение Ребекки убило всю концентрацию, задрожали руки. Она пройдёт мимо? Пожалуйста, пройди… Мне нужно успокоиться. Заглянула в зеркало: выгляжу нормально. Ныло выбившееся из ритма сердце. Ты здесь! Я чую тебя так ясно и знаю, что ты зайдёшь. Пожалуйста, зайди ко мне.       Она зашла.       Мутноватый, перемешавшийся со снегом лёд центрального катка, куда я приходила иногда в Рождество — это её глаза. Или пузырчатый, с полостями, лёд отцовского пруда, который обязательно нужно ломать, если он держится дольше одного дня; всё ради карпов. Искусственный лёд катка крытого, который я перестала посещать уже лет в десять, потому что так решили родители. Я улыбнулась: — Новые вопросы, леди Норт?       Она лишь наклонила голову. Вроде, согласие. Через мгновение сообщила: — Меня интересует твоя смерть. Что ты помнишь? — некоторая взвинченность.       Мы обе сели за стол, уже служивший допросным. Мрачность, напряжённость. Тут не получится юлить, я поняла, никаких ответов точно не будет. Да вроде я и сама не хотела никаким образом сопротивляться. Я хотела смотреть на неё. Хотела все эти повороты лица, хотела морозное покалывание во всём теле. — Вышло глупо… — ответила я, — мне не следовало пить столько алкоголя, находясь на терапии антидепрессантами. — Суицид? — Нет! Были временами… Такие мысли, — я сжалась от нежеланной откровенности, искала в её лице осуждения и непонимания, но обнаружила лишь сосредоточенность. — Неважно. — Ты пила в одиночестве? — С одним знакомым. — Грег Тейлор? — Откуда вы знаете?       Она откинулась на спинку стула, буравя меня неопределённым взглядом. Складка меж бровей, глубокая тень в глазных впадинах, плотно сжатые губы. Я вдруг простонала, не выдержав осознания: я влюблена в неё. Пришлось притворно размять плечи, чтобы это казалось стоном физической боли. О, боже! Какая глупость! Это обязательно пройдёт…       Ребекка не переменила позы, но слегка подняла лицо, и от этого золотистым светом покрылись веки и ресницы. Померещилось сожаление. И прозвучал голос, полный мрачной решимости: — Суд состоится уже послезавтра.