The Fire and the Sun

Макино протирала стойку, когда ставни на входе в бар громко хлопнули. Девушка подняла голову и увидела одного из жителей деревни, крепко сжимающего газету, с несчастным лицом и слезами на глазах. Сердце Макино упало в желудок от страха. Он всхлипывал, слезы свободно текли по его лицу, пока рыдания застревали в горле. Макино медленно подошла к мужчине, не желая знать в чем причина, но вынужденная спросить. — Что случилось, Хоуи? Хоуи посмотрел Макино в глаза, и из него потекло еще больше слез. Он перевел взгляд на газету и дрожащими руками протянул ее Макино. Макино развернула её, пытаясь понять, из-за чего так обезумел Хоуи. Воздух сразу же покинул легкие Макино, и она прижала руку ко рту, рыдания грозили вырваться из ее горла. Она сползла на землю, пока её грудь тряслась, а в горле образовался ком. Слезы покрыли её глаза, она едва могла видеть сквозь них газету, но смогла разглядеть фотографию. Её окровавленных и раненных мальчиков; одного из них, того, кого она любила, как своего собственного ребенка, умирающего на руках другого. Макино почувствовала, как чьи-то руки подняли ее, но её это не волновало. Да она даже не могла сказать, что сейчас делала. Она определенно была в шоке, все её эмоции угасли, кроме горя. Она почувствовала, как ее тело садится за один из столов, а бумага в ее руках летит на столешницу. Это лишь заставило ее увидеть то, что наверняка появится в ее кошмарах. Макино всегда знала, что такое может случиться, но никогда не верила, что это произойдет так скоро. Она знала, что быть пиратом — опасное занятие, но всем сердцем верила, что Луффи выживет. Луффи был полон решимости и радости, а его сердце было сильнее кулаков, которыми он так гордился. Когда Макино услышала о мечте Луффи, она испугалась. Испугалась за мальчика, которого она вырастила, как своего собственного сына, заботилась, как о своем родном ребенке. Этот мальчик не понимал, к какой опасности его приведет его цель, но все равно был полон решимости претворить её в жизнь. Эта решимость заставила Макино хранить молчание, лишь мягко улыбаясь мальчику, хотя все, что она чувствовала, это страх в груди. Макино только хотела, чтобы Луффи был счастлив, поэтому промолчала. Она даже не могла проклясть Шанкса, потому что он ничего не сделал. Возможно, он и поощрял это, но Макино знала, что Луффи все равно попробовал бы это, даже если бы Шанкс не подарил ему соломенную шляпу. Пират лишь придал Луффи больше решимости достичь своей цели, и Макино ничего не могла с этим поделать. Она знала, что жизнь деревенского жителя не устроит Луффи. Он хотел быть свободным, хотел исследовать чужие земли. Он никогда не был бы удовлетворен, будучи сельским жителем, оставаясь всю жизнь на одном острове. Если бы он не стал пиратом, он был бы моряком, может, и не морским дозорным, но все равно моряком. Она только хотела, чтобы Луффи не пришлось умирать за ту жизнь, которую он выбрал. Пират — это преступник, и она знала, что морские дозорные будут стрелять в солнечного мальчика, которого она практически вырастила, но она даже и не думала, что он умрет от их рук. Гарп наверняка остановил бы смерть внука, но фотография вновь отпечаталась в голове Макино. Макино рыдала, слезы падали на газету, над которой она свернулась. Ее тело дрожало от рыданий, а руки сжались в кулаки от горя. Ее мальчик. Это был ее мальчик. Это был сын, которого она вырастила, мальчик, которому она меняла подгузники и была свидетельницей его первых слов. Это был ее сын. Тот самый сын, который был убит, спасая того, кого любил всем сердцем. Луффи и Эйс любили друг друга всей душой. Макино, возможно, и не знала Эйса так хорошо, как Луффи, но она знала достаточно. Каждый раз, когда Эйс смотрел на Луффи, Макино видела любовь в его глазах. Она видела, как Луффи зажигал звезды в веснушчатом парне. Как Луффи был центром его вселенной, и что, если Луффи исчезнет, ​​он рухнет на самое дно, так как смысл его жизни исчезнет. Ведь Луффи и Эйс были обратными сторонами одной медали, и если один исчезнет, ​​другой обязательно последует за ним. Эйс, судя по тому, что Макино увидела за десять лет знакомства с мальчиком, не был слабым, но даже самый крепкий замок мог рухнуть без прочного фундамента. Макино прочитала статью затуманенными глазами, впитывая все, что было на странице. Как только Макино закончила, её глаза ещё больше налились кровью, и она громко вскрикнула. — Луффи… Ты спас своего брата… Макино всхлипнула и заплакала себе на грудь, обнимая газету. Макино знала, о чем думал Луффи в ту минуту, когда была опубликована новость о казни — что он обязан спасти своего брата. Ей хотелось сделать то же самое, когда она услышала это, и ее кровь стыла в жилах при мысли о смерти любого из ее мальчиков. Она видела, как братья были опустошены смертью Сабо, как треснула их душа от осознания того, что в будущем они будут только дуэтом, а не тем трио, которым хотели быть. Что им всегда будет не хватать брата. Макино было больно думать о времени, произошедшем после смерти Сабо, когда братья были настолько поглощены горем, что даже не улыбались. Луффи плакал несколько дней, а Эйс был в такой ярости, что его пришлось приковать цепью к одному из самых больших деревьев в лесу. Мальчики были слишком молоды, чтобы пережить смерть близкого человека, что они даже не осознали ее до сих пор. Макино приложила ладонь к глазам, пытаясь остановить слезы. Она положила локти на стол, закрыла обе руки лицом и закричала громче. — Но почему тебе пришлось умереть? Макино заплакала ещё громче, рыдая на полную катушку, слезы текли из ее глаз, но это не помогало душераздирающей пустоте в ее душе. — Это был мой сын! Зачем вам нужно было его забирать?! Макино рыдала в свои руки, бормоча про себя, едва способная выдавить слова из отказывающегося горла. Комок в горле становился все больше, но Макино это не беспокоило. — Это был мой мальчик. Мой драгоценный мальчик… Той ночью она не спала, ненавидя себя за то, что жила в мире без мальчика, которого любила больше, чем себя.