По следам апокалипсиса

Суровова в третий раз уже осточертевший коньяк заказывает, но выбора у неё, в общем-то, нет. В сексе побыстрее, в напитках — покрепче, в отношениях — попроще, без лишнего компассирования мозга. Алиса всё упрощает. Женщина почти пустой стакан берёт и с высокого стула у барной стойки на маленький диванчик у стеклянного столика переползает, потому что там курить можно. Можно, наконец, расслабиться. Музыка тут, кстати, не играет, а хуярит, бьёт по ушам, хочет выгрызть барабанную перепонку и просочиться в мозг, вытесняя из головы абсолютно все мысли. Убивая и так не очень оперативно работающие извилины. В барах лучше не думать. Алиса любит бары. Алиса не любит думать. Поэтому Суровова кривится смешно и раздражается невозможно сильно, когда орущая музыка отключается вдруг. Алиса больше не раздражается. Алиса в конец очаровывается. Мир для Алисы перестаёт существовать, самоуничтожается до атомов, расщепляется до молекул. Мэрилин Монро, кажется, умерла задолго до её рождения, так что Сурововой приходится несколько раз проморгаться, чтобы понять, что женщина на сцене — не плод её пьяного мозга и больной фантазии. Таких красивых мозг не генерирует. Таких красивых даже нейросети не создают. Она поёт. Низко, бархатно, уверенно и абсолютно очаровательно. Очаровывающе. Маняще. Суровова убеждает себя, что у неё просто давно не было секса. Что в певице из бара с не самым приличным контингентом нет абсолютно ничего особенного. Алиса обладает стойким даром убеждения, но себя убедить все равно не может, так что после того, как женщина заканчивает петь, приходится виски потереть. А ещё заказать текилу за тот столик, за который Мэрилин Монро скучающе села. Высокий стеклянный стакан сначала в руке медленно-медленно вертят, а затем взгляд светлых глаз с широкими стрелками на Алису переводят и бровью вверх удивлённо ведут. Алисе улыбаются. И чужая улыбка ощущается отвёрткой в диафрагме, тяжёлым металлическим шариком в гландах и колючей проволокой на сердце. Суровова сильная. Так что силы в себе находит и сглотнуть тяжело, и большой и указательный палец согнуть, блондинку к себе подзывая. Мэрилин Монро, кажется, фыркает. Мэрилин Монро безоговорочно слушается. — Ну привет, — чужой низкий, нарочно приглушённый голос мелкими-мелкими иголочками под кожу проникает. — Спасибо за текилу. Могу соврать, что не ожидала. Алиса ураган эмоций нарочно вглубь себя прячет, оставляя на лице только невозмутимость напускную и улыбку пошлую. — Я такая предсказуемая? — Мэрилин Монро на стул напротив присесть хочет, но Суровова настойчиво рукой по диванчику хлопает. — Не знаю, — в чертовски сексуальном шёпоте чертовски сексуальный акцент. — Но смотрела на меня так, как будто бы сожрёшь сейчас. Суровова хмыкает, усмехается и смотрит прямо в глаза. Алису невозможно смутить. Невозможно застать врасплох. Невозможно удивить или обескуражить. — Не думаю, что тебя так сильно вокал впечатлил, — продолжает женщина. Суровова, не разрывая контакта зрительного, лишь наивно плечами жмёт. — У тебя потрясающий голос, — и цокает раздражённо, когда блондинка совершенно наигранно смущается в ответ на самый банальный комплимент. — Но отвратительный английский. Замечание женщину не обижает вовсе. Смеётся заливисто, большой глоток из стакана делая. — Ты на репетитора не похожа, — замечает, к слову, совершенно справедливо. Суровова ладонь на чужое колено кладёт бесцеремонно совершенно, большим пальцем тонкий капрон обводя. — Но языковой барьер преодолеть помогу, — шепчет в ухо самое почти. Женщина смеётся вновь, но ладонь не убирает. От неё пахнет сладким лаком для волос, восточными благовониями и терпким жасмином. От Алисы пахнет абсолютной уверенностью, крепким кофе и цветущим летним кедром. — Как тебя зовут хоть, лиса? — флиртует, кокетничает, но спрашивает, кажется, абсолютно серьёзно. Суровова изумляется даже. Какая ей разница, как её зовут? — Алиса, — кивает вымученно, сдаётся будто. — Лиса Алиса, значит, — женщина ещё один глоток делает и глаза прикрывает медленно-медленно. — Тебе подходит. Алиса теряется даже ненадолго. Если бы в университетах изучали науку флирта, сидящая рядом с ней блондинка преподавала бы в Гарварде. — Если тебя зовут не Мэрилин, я разочаруюсь, — ладонь сжимает на колене, губы пересохшие облизывает. Женщина смеётся заливисто, откидывая назад крупные блондинистые кудри. — Поверь мне, — шёпотом, в ухо самое, с придыханием мучительно-долгим. — Это единственное, в чём я могу тебя разочаровать. Суровова совершенно точно её ненавидит. Её хочется рассматривать, изучать, откусывать, в конечном итоге полностью сожрать. — Я Мариам, — и ладонь с короткими ярко-красными ногтями протягивает наконец для знакомства. Алиса руку жмёт уверенно, долго, в глаза при этом смотря. Хватка у Сурововой железная. Своего ведь не упустит никогда. Чужого — тоже. — Красиво, — Алиса кивает и чувствует, как к чужому лицу улыбка прирастает намертво, а затем добавляет вальяжно, снисходительно чуть: — Тебе подходит. — Ты странная, — выдаёт Мариам чуть задумчиво. — Ебанутая, — исправляет, обозначает границы сразу. — Кстати, у тебя ахуенный акцент. Циминтия смущается совершенно наигранно. — И не только он, — чужую холодную ладонь, сжимающую собственное колено, своей собственной накрывает. — Я из Грузии. Алиса впервые теряется. И чтобы паузу неловкую заполнить, решает убить наповал. В сердце. Без шансов. — Забери меня в Грузию, — и голову опускает на чужое плечо. Грузинка усмехается, ладонь сжимает крепче и щурится смешно, то ли от мыслей, стремительно друг друга сменяющих, то ли от музыки в клубе. — Действительно, — оставляет след алой помады на чужой впалой щеке. — Ебанутая. И взгляд светлых голубых глаз с широкими стрелками поднимает на Суровову прямо. Губы в улыбке растягивает медленно-медленно. И точно так же, нарочито медленно, колени чуть разводит. — Хочешь? — Алиса правила чужой игры принимает настолько охотно, что ей кажется, что Мариам становится скучно. — Забрать тебя в Грузию? — колени обратно сдвигает, на Суровову по-прежнему в упор глядит, не отрываясь. Нарочно тональность голоса понижает. Как будто бы зная каждый Алисин «пунктик». — Мне и дома хорошо, — Суровова не красит волосы, не ест после шести и не трахается на первом свидании. Хорошо, что у них с Мариам не свидание вовсе. — А дом где? — В Милане, — не сразу соображает, потому что из последних сил думает, как скрыть факт, что она Мариам очарована абсолютно, фатально, нечеловечески. — А в Москве что? — грузинка невинно пальцами по чужому плечу ведёт безобидно совершенно. Частички чужого самообладания кончиками этих самых пальцев собирает. — Квартира съёмная, — женщина плечами жмёт только. И сглатывает нервно, когда губы чужие алой помадой по её уху мажут и в это же ухо совершенно невинно выдают: — Покажешь? Алиса раскалывается надвое. На две абсолютно равных части. На напускное, уже изрядно подзаебавшее, сумасшествие и на слепое, яркое, безумное желание. Суровова сглатывает нервно, когда чужой указательный палец на своём запястье чувствует. — Я такси вызываю? — Алиса выдыхает медленно-медленно, губы в трубочку сводя. Грузинка даже ярко накрашенной бровью не ведёт. — Вызывай. — Серьёзно? — Суровова нарочито медленно ебучий «Убер» открывает, почему-то надеясь, что женщина передумает. Не может поверить, что грузинская Мэрилин Монро настолько легко падает в её ещё даже не раскрытые сети. — Алис, — указательным пальцем по натуральному пшеничному блонду. — Я люблю конкретных женщин. Всё нормально. Блондинка лишь выдыхает облегчённо, чувствуя, как с груди по ощущениям трёхтонный камень сваливается. Мариам очень правильно чувствует. Мариам косит под дурочку нарочно, забавы ради. — Всё-таки женщин? — усмехается, с облегчением кнопку «заказать» нажимает. В ответ уже привычный смешок невозможно очаровательный. — В том числе. На заднем сидении такси Суровова чувствует тяжёлое обжигающее дыхание на своём плече и лёгкое покалывание в кончиках собственных пальцев. Мариам ленту «Инстаграма» листает, улыбается периодически и губу прикусывает, когда чужая ладонь к ней на колено ложится. Душно. В машине пахнет ароматизатором еловым, чехлами пыльными и чужими приторно-сладкими духами. — Не «твой» запах совершенно, — шепчет Суровова и взгляд к окну скучающе отводит. — Мы не слишком близко знакомы, чтобы ты меня так хорошо чувствовала, — замечает совершенно спокойно, будто бы тоже скучающе. Алиса чужое желание подогнать себя под рамки, людей и ожидания чувствует кожей буквально. Чувствует, но не говорит. Алиса вообще крайне мало говорит. — Так мы поближе знакомиться и едем, — возражает, большими голубыми глазами по чужому лицу проходится и пальцы, на колене лежащие, чуть сильнее сжимает. Грузинка губу задумчиво прикусывает и улыбается натянуто совершенно. И совершенно точно, несомненно в этой улыбке прямо противоположное что-то прячет. — У тебя всё к физической близости сводится? — Циминтия, чтоб уж наверняка, голос ещё более нежным делает, бархатным, струящимся. Алиса в этот момент не задумывается даже. Алиса ведь не только по клубам и барам. Алиса ещё и по чести и совести. — Да, — кивает уверенно, ладонь с колена убирает ненадолго. — Тебе подходит? Мариам от света проезжающих рядом фар забавно щурится и так же забавно фыркает. — Вполне, — пренебрежительно, быстро, коротко, убийственно. Мариам кожей чужой интерес чувствует. Интерес животный исключительно, поверхностный, плотский. И от этого хочется себя наизнанку вывернуть, а потом проблеваться хорошенько. — А ты в барах себе духовного наставника ищешь? — Суровова глазами сверху вниз бегает, старенький салон оглядывает, а затем чужие сапоги кожаные с февральским снегом на подошве толстой. Циминтия усмехается горько и понимающе: — Признание ищу. У Алисы перед глазами тут же вся её модельная карьера проносится. Алиса вздыхает тяжело. Алиса формулирует. — Проще уж наставника, — и чувствует, как от её суровых взглядов чужое самолюбие и самомнение с противным звуком трескается. — Замолчи, — и затыкает её Мариам самым приятным из всех возможных способов. Циминтия вперёд подается, подбородок кверху задирает и ярко накрашенными губами припадает к чужим невозможно сухим. Суровова глаза прикрывает тут же, ладонями за воротник тёмно-серого пуховика хватается и на себя тянет. Мариам не соображает. Мариам совершенно точно на несколько секунд отключается, в себя приходит, чтобы рот приоткрыть и впустить чужой язык, и отключается вновь. Алиса пуховик держит настолько крепко, что Циминтия ни одного лишнего движения себе позволить не может. Даже поворота головы. Алиса контролирует. Алиса подчиняет. Внутри у Алисы сейчас самый настоящий биологический взрыв, гормональный коктейль, феромоновая катастрофа. Мариам ради приличия головой мотает всё-таки, но по чужому шипению недовольному понимает, что зря. Суровова напоследок кончиком языка чужие клыки облизывает, улыбается безумно и отстраняется наконец. Желание сожрать Мариам никуда не делось. Желание сожрать Мариам только в несколько тысяч раз усилилось. Алиса только усмехается коротко, когда ошарашенный взгляд таксиста видит. Алиса не знает, что такое стыд. Мариам не знает, что такое недостаток внимания. — Красивый дом, — Циминтия кивает в знак благодарности коротко, когда ей подъездную дверь придерживают услужливо. Суровова эту реплику мимо ушей пропускает будто, но уже в лифте произносит уверенно: — Я бы в другой тебя не привела. — Не заставляй меня чувствовать себя слишком нужной, — у Мариам в этом момент меняется даже тембр голоса. Алиса ухмыляется, зажимая палец на цифре «четырнадцать» и пересохшие губы быстро облизывает. — Можно подумать, ты чувствовала себя ненужной. — Чувствовала, — выдаёт настолько резко, что спину Алисы мурашками обдаёт. Она понимает вдруг, что эта женщина совершенно не та, какой хочет казаться. Под цветами нежными не стебельки тоненькие, а штыри металлические. — Извини, — тушуется тут же, взгляд в зеркальный пол лифта опускает. — У тебя моя помада на подбородке. Суровова воздух выпускает медленно-медленно, струйкой тонкой, чувствуя вместе с бешеным желанием долгожданное облегчение. — Я знаю. — Я сотру? — Циминтия большим пальцем к чужому лицу тянется, но от её ладони уворачиваются тут же. — Не нужно, — Алиса чужую руку теперь и вовсе в своей зажимает и прямо в серо-голубые глаза с широкими стрелками смотрит пристально-пристально. — Мне всё нравится. И когда Суровова два поворота резным ключом в новом замке делает, прямо над её ухом самым сексуальным полушёпотом раздаётся: — Поцелуй меня, А-ли-сонь-ка. Ты же хочешь. Поцелуй.

Алисонька-Алисонька-Алисонька.

Алиса сглатывает нервно, последний, третий, поворот делает, открывает дверь и левой рукой за чужой пуховик хватается, в квартиру затаскивая. Сурововой кажется, что она даже видит хуже от вспышек в коробке черепной, которые стоящая рядом грузинка вызывает. — Алисонька, — тянет вновь, когда чужие руки замок на пуховике расстёгивают. — Поцелуй. Алисонька целует. Алисонька в поцелуй вкладывает желание откусить, оторвать, смаковать, причмокивать. Алисонька мысленно всё на свете материт, когда ей в губы стонут нарочно, глухо и хрипло. Алисонька под собственный паркет растечься хочет, когда Циминтия в последний момент её язык губами захватывает. Суровова ближе всего к абсолютному сумасшествию, а кухня ближе всего к коридору. Вжимая чужое, слишком податливое тело в поверхность кухонного стола, Алиса хочет только одного — выстоять. Ну и Мариам, конечно. Безусловно. Абсолютно точно. Мариам совершенно пошло залазит на стол, совершенно пошло снимает и откидывает в сторону сапоги и совершенно пошло закусывает нижнюю губу, нарочно глядя прямо в глаза. Суровова впервые в жизни радуется тому, что у неё напрочь отсутствует естественный румянец. Мариам заставляет заливаться краской. Мариам заставляет почувствовать себя обнажённой даже в соболиной шубе. Мариам — искушение в чистом, первозданном виде. И Алиса не может позволить себе не искуситься. — У тебя ушки покраснели, — замечает вдруг Циминтия с улыбкой. Мочки ушей у Алисы горят, вспыхивают пламенем ярким, огнём первобытным. — Душно просто, — собственное поражение под чужим очарованием принять не готова. — Так разденься, — не отступает, идёт напролом, наперекор, несмотря ни на что. Алиса сглатывает нервно, ближе подходит и ладони в кулаки сжимает. — Вот так, — не отступает Циминтия, ладонь опускает вбок и ведёт вниз замок на молнии чёрного кожаного платья, после чего, как ни в чём не бывало, улыбается наивно и ресницами быстро-быстро хлопает. — Видишь. Мариам последние извилины чайной ложечкой выедает, все мысли эгоистично затмевает, на себе фокусируя. Она — звезда. Она — центр Алисиной Вселенной. А Алиса совершенно точно не против. Взгляд больших голубых глаз со смазанным карандашом тут же за широкий кожаный ремень на чужой талии цепляется. Суровова, недолго думая, обеими руками за него хватается, тянет на себя, вынуждая сидящую на столе Циминтию ноги в стороны чуть развести. На ремень уходит ровно четыре секунды, на платье — по ощущениям ещё чуть меньше. Отходит на шаг назад, чтобы с довольной и хитрющей улыбкой сидящую перед собой женщину оглядеть. — Красивая ты, — и губы пересохшие облизывает. Мариам смеётся. Мариам отдаётся. Мариам чувствует, что перед ней из последних сил остатки самообладания сохраняют. Мариам хочет вдоль Алисиных вен аккуратно ножом пройтись, на малюсенькие кусочки разрезать и каждый день как самый дорогой деликатес смаковать. Суровова Мариам хочет просто сожрать. Зубами за куски плоти хватаясь, прокусывая, оттягивая, разрывая. Голод у них общий, манеры только разные. С пухлых губ Сурововой громкое «блять» падает, когда Мариам обе бретели бюстгальтера вниз медленно-медленно стягивает. — Я тебя убью, — с губ Алисы по слогам протяжными гласными. Лифчик прямо к ногам Сурововой летит. Красный. Броский. Вызывающий. — Оргазм — это маленькая смерть, — цедит Мариам довольно, когда чужие короткие ногти прямо ей в плечи впиваются. — Это с французского. Алиса шершавыми губами с плеч на грудь сползает рвано, быстро, прерывисто. — Я хочу тебя, — шепчет хрипло. — Это с итальянского? — Мариам бровью вверх удивлённо ведёт и глаза ярко накрашенные прикрывает. — Это с чувственного, — Суровова ремень расправляет наконец и беглый взгляд на пряжке задерживает. А дальше туман. Вязкий, липкий, приторный и обволакивающий. — Свяжи, — Мариам бёдрами ёрзает в нетерпении. — Давай. — Точно? Вместо ответа руки за спину заводит, ладони в замок складывает. Алиса сглатывает быстро, стол обходит уверенно и чужие запястья в своих ладонях несколько секунд держит. А затем широкий ремень «восьмёркой» продевает и пряжку фиксирует. — Потуже можешь, — кивает Циминтия вдруг и после того, как пряжка ещё на две «дырочки» сползает, резюмирует: — Вот так, Алисонька. В возбуждённое сознание Алисоньки, кстати, мысли самые разные лезут. Мариам ей доверяет. Всецело. Абсолютно. Значит, у неё либо абсолютно не развит инстинкт самосохранения, либо чертовски сильно развита интуиция. Суровова ставит на второе. Мариам ставит врасплох. Алисонька за подбородок хватает, целует властно и ладонь уже привычно на колено кладёт. А затем сама на колени опускается. И Циминтия кажется, что у неё помимо ремня на руках ещё и кляп во рту, потому что дышать вдруг невыносимо трудно становится. Суровова сухими губами по тонкому капрону проходится, захватывает, языком обводит и отпускает. Выше. Выше. Выше. На месте каждого поцелуя по ощущениям ожог, рана кровоточащая, которая щипит, болит, заразу прямо в организм пропускает. Прямо в сердце. Алиса к внутренней стороне бедра пробирается, кончиком языка вперёд-назад проводит, останавливается. — Снять? — игриво, шёпотом, со смешком безумным. — Да, — из пересохшего горла с вялым кивком. — Попроси. — Алиса, — тягуче, приятно, нежно, но уверенно. — Пожалуйста. Суровова шёпотом совершенно пошлое «умничка» выдаёт и уверенно колготки вниз тянет. Морщится, когда противный треск слышит вдруг. Капрон цепляется за край стола. Мариам ярко-красными ногтями цепляется за чужие плечи. — Новые куплю, не парься, — бельё стягивает быстро, ухмыляясь неуместно совершенно. Чёрные, бесшовные, синтетические — не комплект. Значит, встреча была приятной неожиданностью не только для Сурововой. — А-ли-сонь-ка. Понимает всё. Языком вверх ведёт, кончиком раздвигает аккуратно, взад-вперед двигает. — А-ли-сонь-ка. Горячим дыханием обдаёт, припадает вновь, клитор обводит. — А-ли-сонь-ка. Лижет, толкается, лижет. Движения круговые, неторопливые, правильные. Кончики пальцев немеют отнюдь не от тугого ремня на запястьях. — Алиса, блять, пожалуйста! С колен наконец встает, за подбородок берёт вновь, большим и указательным растирает сначала, а затем вовнутрь толкается. Целует, толкается, целует. Кусает, толкается, кусает. Один палец на другой кладёт, сгибает чуть, прямо в глаза смотрит. Руки у Мариам немеют окончательно. Дрожат. Дрожат и веки, и стопы, и густо накрашенные ресницы. Мариам кончает так громко, что сажает голос по ощущениям на неделю. Алиса выдыхает так облегчённо, что молодеет по ощущениям лет на пять. Желание откусить кусочек, посмаковать, попробовать, не исчезает никуда. Висит в комнате. Обволакивает. — У тебя опять ушки покраснели, — смеётся вдруг Циминтия, голову на чужое плечо укладывая. — Ещё одно слово про ушки, и я ремень не сниму, — по бедру шлёпает звонко, грузинка щурится тут же. — У меня колготки прочнее, чем твоё эго, — вновь смеётся, голову запрокидывая. — Я тебе гамаши шерстяные подарю, — пряжкой ремня щёлкает, сдаётся. — Тогда и поговорим. — Что такое гамаши? Теперь уже Алиса громко хохочет и поцелуй в чужих волосах прячет. — У тебя лицо в моей помаде, кстати, — сдаётся Мариам, ответа так и не дождавшись. — Пойдём в душ? Умоешь меня, — и улыбается во все виниры, хитро, по-лисьи. — У самой рук нет? И только сейчас Циминтия замечает, что Алиса её ремень через запястья продевает незаметно. А потом, глядя прямо в глаза, шепчет: — Связаны.