По следам апокалипсиса

Восемнадцатое апреля. Ира ещё живёт. Ира получает «двойку» по алгебре, смешки в спину от одноклассников и осуждающий взгляд классухи. Ира в серую с катышками толстовку кутается плотнее, сигарету мятую из кармана достаёт, ноги на лавку закидывает и истерику изо всех сил пытается сдержать. Ира сильная. У Иры получается. — Ты из-за матеши? — Эля кожанку застёгивает до горла, хмурит жирно нарисованные брови и на подругу смотрит пронзительно, будто бы в перебитую и вывернутую душу залезть пытаясь. Игнатенко цокает, зажигалкой чиркает и считает мысленно до десяти. Срываться нельзя. Элька и пособие по потере кормильца — то, благодаря чему девушка ещё существует. Правда плюсов в своём существовании не видит пока. Ира, кроме маминых собутыльников, убитых квартир и пьяных драк, вообще мало чего видит. — Похуй на матешу, — не говорит — выплёвывает, сигаретой затягиваясь попутно. — Помнишь, меня тётка к себе жить обещала забрать? Элеонора вообще мало чего помнит и мало что замечает. Элеонора даже на общих фотографиях смотрит только на себя. — Помню, — хмурится. — Света, да? — Света, да, — у Игнатенко ладони с бледными пальцами и побитыми костяшками в кулаки сжимаются непроизвольно. — Так вот наебала меня Света. У неё сын из армии возвращается, так что я не упёрлась ей никуда. — Пиздец, — выдаёт Эля вдруг и ладонь на чужие потёртые джинсы кладёт осторожно. — А с матерью оставаться не вариант вообще, — окурок в мусорку швыряет, носком кроссовка ковыряет землю. — Ну ты знаешь. — Знаю, — кивает Эля. — Понимаю. Ира в ответ хмыкает только. Эля на самом деле не понимает нихуя. У Эли старшая непьющая сестра, двухкомнатная квартира с евроремонтом и заботливая мама, которая каждый вечер ей по видео звонит и каждую неделю деньги высылает. Эле повезло сказочно. — Слушай, — продолжает девушка вдруг. — Давай я с сестрой поговорю. У нас поживёшь, если что. Ты же ненадолго в любом случае, потом поступишь и в общагу свалишь. Игнатенко глаза удивлённо распахивает и накрашенными засохшей тушью ресницами хлопает быстро-быстро. — Да не надо, — отмахивается. — Я, может, сниму себе что-нибудь. Элеонора глаза закатывает только: — Что ты снимешь на своё пособие? Ира протестует: — Работать пойду. Элеонора просто так сдаваться не собирается. Руку помощи с нарощенными ярко-красными ногтями протягивает настойчиво, насильно почти. — Куда ты пойдёшь, ЕГЭ на носу, — тон вдруг суровым становится. — Не позорься. Скажу Вилме, она только рада будет. Нам вдвоём всё равно скучно ужасно. Сейчас хоть Марьяна приехала опять. Ира грустные карие глаза на свои грязные кроссовки опускает и обещает себе клятвенно, что помоет их сегодня. А ещё, кажется, сдаётся вынуждено, перед этим спрашивает только: — Ты же говорила, они расстались? — Да заебали, — цедит Эля раздражённо. — То сходятся, то расходятся. Мем со всеми частями «Форсажа» про них придумали. Подруга из кожаной сумки салатовую электронку достаёт, затягивается и продолжает: — Короче, напишу тебе сегодня. Не кисни. — Угу, — Игнатенко выжимает из себя буквально, ей просто говорить о своей ситуации стыдно, не то, что помощь просить. Элеонора по плечу ободряюще треплет и электронку в чужую ладонь суёт: — «Киви-яблоко», будешь? — Давай. *** Двадцатое апреля. Ира ещё живёт. Ира сидит на небольшом диванчике на кухне, поджав ноги под себя, катышки на толстовке сминает и думает, как же она до всего этого докатилась. Она так и не решается ни глаза поднять, ни рюкзак разобрать, ни вздохнуть полной грудью нормально. Собственная беспомощность удручает. Собственная беспомощность вызывает стыд на грани с отвращением к отражению в зеркале. Мама, кстати, все зеркала дома во время белой горячки разбила. Ира, кстати, маму впервые понимает и не осуждает. — Ты чего, Кукусик? — у Вилмы невозможно мягкий голос и невозможно светлые, чистые и наивные глаза. — Располагайся, не стесняйся. Чувствуй себя, как дома. Девочка от этой реплики дёргается даже, вздрагивает, сглатывая шумно. — Как дома не хочу, — бормочет чуть растерянно. А блондинка понимает, кажется, какую глупость сморозила, тут же кивает виновато и наивные глаза опускает в пол. — Извини, — ладонью по плечу поглаживает. — Ну ты поняла, в общем. Ира в ответ только кивает сдавленно. Ира в тот вечер большой рюкзак так и не распаковывает, сил хватает только на то, чтобы под холодным душем ополоснуться и диванчик на кухне разложить. Ира спит чутко, поверхностно и без сновидений. Боится. Тревожится. Вскакивает от каждого шороха. — Блять, — полушёпотом в коридоре. Девочка одеяло скидывает и к тихим размеренным шагам прислушивается. Когда слышит, что дверь на кухню открывается, одеяло сбрасывает полностью. От непривычно яркого света из коридора щурится сначала, а потом щурится уже от очарования чужого. Перед ней девушка. Высоченная, красивая. Со стрелкой на капроновых колготках и в короткой кожаной юбке. Девушка её глазами лисьими рассматривает, улыбается мягко-мягко, прядь выкрашенных в чёрный волос заправляет за ухо. — Привет, — ближе подходит на носочках, голос мягкий, бархатный, вкрадчивый, не говорит — гипнотизирует. — Я Марьяна. Извини, если напугала. Ира глазами хлопает растерянно и понимает только одно — она таких девушек раньше не встречала. Таких, кто в память вонзается намертво. Таких, кто с первого взгляда очаровывает. Таких, перед которыми робеешь невольно. — Ты не страшная, — бросает первое, что в подростковую голову приходит. — Я Ира. Марьяну хотелось рассматривать. И слюни, на подбородок стекающие, рукавом пижамы подбирать заодно. — Комплименты у тебя шикарные, — брюнетка открывает холодильник, берёт бутылку воды и несколько глотков делает прямо из горлышка. — Курсы пикапа можешь открыть, если на вышку не захочешь. И смеются обе тихо, потому что Вилма с Элей, наверное, спят уже. У Марьяны голубые глаза, золотыми тенями подчёркнутые, только вот не наивные и чистые, как у Вилмы, а манящие и хитрые. — А я хочу на вышку, — Игнатенко вздёрнутый милый носик ещё выше поднимает и без оскала улыбнуться пытается, потому что не хочет Марьяну напугать. — Так что не судьба. Марьяна плечи расправляет и шепчет мягко, надменно-флиртующе, по-кошачьи: — Желаю тебе свои амбиции не растерять. Ира убеждает себя, что ей кажется. Что не было этого шёпота игривого, взгляда долгого и улыбки кошачьей. — Лучше пожелай ЕГЭ хорошо сдать, — и одеяло с дурацкими мишками в ладонях теребит чуть нервно. У Романовой высокие скулы, родинки на шее и плечах, идеально ровная спина и полуприкрытые от усталости глаза. У Игнатенко глубокая ямочка на подбородке, глубокий пронзительный взгляд, вздёрнутый нос, густые натуральные волосы и натуральный юношеский максимализм, в груди упрямо бушующий. — Курить можешь в подъезд выходить, там пепельница за цветочным горшком, так вот — это наша, — Марьяна говорит уверенно, взгляда от девочки не отводит. — Как ты поняла, что я курю? — соображает не сразу далеко, говорит растерянно, дезориентировано. — Слышу, — кивает Романова. — Ночью кошка иногда в дверь скребётся, ты впусти её, пожалуйста. — Хорошо, — Ира понимает, что разговор ей заканчивать не хочется совершенно. — Мяукать будет, наверное. Марьяна совершенно очаровательно и крышесносно улыбается, а затем медленно головой качает. — Я могу помяукать, если хочешь, — большущими светлыми глазами, как ни в чём не бывало, два раза хлопает, пока Ира сдавленный воздух в прокуренные за четыре года лёгкие порционно проталкивает. — А Буся не умеет. Ну, во всяком случае, я за два года не слышала от неё. А девочка ей ответить ничего и не может. У неё в голове с пухлых манящих губ уже мягкое «мяу» слетает. — Спокойной ночи, красотка, — шепчет Романова, прекрасно чужой взгляд на своих губах чувствуя, и будто бы в подтверждение эти самые губы облизнув. — Спокойной ночи, — у Иры от «красотки» по-детски совершенно щёки краснеют, так что одеяло с дурацкими мишками приходится повыше натянуть. — ЕГЭ, кстати, лотерея, — быстро выдаёт девушка, перед тем, как дверь на кухню прикрыть. — Так что не грузись в случае чего. Игнатенко ещё полчаса не спит, учащённое донельзя дыхание изо всех сил пытаясь выровнять, и думает о том, что в лотерее впервые в жизни выиграла, кажется. Она где-то слышала, что люди рождены для того, чтобы любить и творить. Только вот Ира совершенно не творческая. *** Двадцать третье апреля. Ира дышит полной грудью. Ира вдруг вспоминает Дианку из параллели. Девочку с волнистыми русыми волосами, бегающими зелёными глазками, рюкзаком с анимешным принтом и кротким, мягким и покладистыми характером. Они целовались за школьной сценой и, когда завуч вышла из актового зала на новогоднем балу, даже танцевали вместе медляк. У них был неловкий секс в туалете на какой-то тусовке и ещё более неловкое прощание, потому что они «не сошлись характерами, и так будет лучше». Игнатенко Диану своей первой любовью считала. Вторая любовь показывает, что первой никогда и не было. — Не ори на меня! — слышится вдруг истеричный крик Марьяны с кухни, на что Эля цокает раздражённо, подругу в свою комнату затаскивает и дверью хлопает громко-громко, так, что та чуть ли не с петель летит. Но держится. На последнем издыхании. На одном ржавом и несмазанном болтике. Как и отношения Марьяны с Вилмой, впрочем. Несмотря на закрытую дверь, слышно всё прекрасно. Эля губу нервно прикусывает, когда слышит всхлипы сестры. Эля в такие моменты Марьяну ненавидит. Эле в такие моменты хочется ей трахею зубами вырвать, чтобы заткнулась наконец, а затем Вилму обнять покрепче. Ведь она заслуживает большего. А Марьяна заслуживает меньшего. Это девочка усвоила, как ебучую аксиому, и ежедневно прокручивала в голове. — Ты мне вообще «спасибо» должна сказать, — шепчет блондинка тихо, а затем всхлипывает громко. Ира сжимает Элину ладонь и прикрывает глаза. Ире после пьяных концертов матери, в общем-то, ничего в этой жизни не страшно. — Ахуеть, Даша! — крик в ушах стоит, в черепную коробку просачиваясь медленно-медленно. — Спасибо большое за то, что я МГУ с красным дипломом закончила, а работаю администратором в ростовском ночном клубе! Спасибо, что мне ежедневно десятки пьяных мужиков лезут чуть ли не в трусы! Спасибо, что мать каждый вечер звонит, чтобы сказать, какое я ничтожество! — Но ты же сама так решила, — Вилма всхлипывать перестаёт и шепчет растерянно. Романова затихает. Ире приходится к стенке прижаться, чтобы расслышать получше. — Нет, — тихо, сипло, с тупой болью между ребёр. — Я решила с тобой встречаться. Всё остальное решала ты. Вилма её за плечи приобнимает и в шею холодным носом утыкается. Марьяна усмехается. Марьяна не чувствует ничего, кроме раздражения от желтоватого света люстры. Марьяна, кажется, впервые за несколько лет называет Вилму настоящим именем и впервые думает о том, что любила она именно Дашу. Даша, кстати, любила Марьяну во всех телах, вариантах, агрегатных состояниях и проекциях. Это усложняло ситуацию ещё больше. Это вымораживало. — Я до двенадцати погуляю, можно? — робко интересуется Эля, когда сестра в ночь на работу уходит. Романова отхлебнула вермут прямо из бутылки и бросила на девочку ледяной и пустой взгляд. Смотрела не на неё — сквозь. — Да хоть до пяти, — бутылку из рук не выпустила даже. — Вилме только не говори, она меня убьёт. Элеонора, конечно, Марьяну ненавидела всем сердцем, но если и любила, то только за такие моменты. Раньше считала, что Романова таким образом с ней подружиться пытается, к себе расположить, отношения наладить. Со временем поняла — Марьяне просто глубочайше поебать на всех, кроме самой себя. Марьяна говорит, что все люди по своей натуре эгоисты. Вилма в такие моменты говорит, что Марьяна несёт бред. Ира робко на кухню заходит, перед этим в открытую дверь зачем-то постучав. Романову от такой напускной вежливости воротит. Но, быстро на девушку взглянув, про себя резюмирует — хорошенькая. А значит, такое ей можно простить. — А у тебя друзей нет, что ли? — Марьяна улыбается вымученно и взгляд уставший опускает на стакан гранёный. — Нет, — понимает, что выглядит беспомощно и жалко, но отвечает всё равно честно. — Только Эля. Девушка в ответ смешок ядовитый выплёвывает, мерзкий такой, гадкий. — Будешь? — стакан протягивает неожиданно, и Ира, немного поколебавшись, стакан всё-таки берёт. — А что это? — на содержимое бутылки глядит с интересом. Мама такое не пьёт. Мама пьёт только водку. Мама водкой уже насквозь пропахла, пропитала стены, пол, потолок и лестничную клетку и, судя по всему, до соседских квартир хочет добраться. — Вермут, — по нахмурившимся бровям понимает, что понятнее девчонке не стало. — Ну попробуй. Стакан наполняет до половины почти. Ира глоток делает небольшой и губы облизывает пересохшие. — Неплохо, — резюмирует и отпивает ещё. — Побудь со мной тогда, — мелодичным полушёпотом просит, бархатно, нежно, очаровывает абсолютно. — Мне так хуёво. И Ира, конечно же, рядом присаживается. И Ира почему-то перестаёт понимать, куда девается переполняющая её сердце ненависть. Раньше не понимала, как столько гнева в таком ранимом и побитом сердце помещается. Сейчас не понимает, куда всё испарилось. — Мама не звонит? — интересуется вдруг Марьяна. Почву прощупывает, осторожничает. Шаг вперёд — два назад. В жизни только так. До того, как сорвётся. А срывается часто. Ни в одни рамки себя запихнуть не может — не формат. Эксклюзив в самом ужасном смысле этого слова. — Нет, — Ира честна, но немногословна, Марьяна — наоборот. — Ей на меня похуй. Романова глаза голубые щурит слегка и губы пухлые поджимает. — Извини, — доливает девочке ещё немного. — Ну моя тоже лучше бы не звонила. Игнатенко её больные пьяные откровения ест с удовольствием, добавки просит, не давится. Если бы Марьяна открыла заведение, где подаёт вместо блюд мишленовских любую информацию из своей жизни, поставила бы пять звёзд. — Я больше всего на свете хочу, чтобы позвонил папа, — делится Ира вдруг, а некогда хриплый, но уверенный голос проседает неестественно как-то. Марьяна вспоминает, что Эля обмолвилась, что отец у Иры умер. Марьяна молча руки раскрывает, пока на неё смотрят удивлённо большими тёмными глазами. Как щеночек у магазина, которого прохожие всю жизнь пинали, а какой-то добрый мальчик вдруг за ухом почесать решил. Ничего хорошего не ожидает, поэтому и удивляется искренне. — Если ты не хочешь, всё нормально, — бросает Романова робко. А девочка, будто опомнившись, тут же к ней льнёт, в длинном рукаве чужой футболки пряча тихое «хочу». Романова обнимает так, что Ира думает, что она хрустальная. Непривычно. Ведь с ней всю жизнь обращались так, будто она каменная, и чувств у неё нет никаких. Чувства собственного достоинства в том числе. Марьяна локти приподнимает, старается сильно к себе не прижимать, боится за личные границы, чужие чувства, ну и за всё, за что в адекватных семьях принято переживать. Ира жмётся ближе. Задушить будто пытается. Дышит в шею тяжело. От Марьяны пахнет табаком листовым, пряностями восточными, ванилью стручковой и вермутом дорогим. От Иры за километр несёт болью нечеловеческой, страхом парализующим, агрессией неконтролируемой и сигаретами дешёвыми, которые в ларьке напротив школы поштучно продаются. Марьяна не брезгует. Марьяна вдыхает полной грудью. — Ты хорошая такая, — Игнатенко последние силы внутри соскребает, чтобы хоть что-то внятное произнести. Ломается под чужой нежностью так, как никогда бы не сломалась под мамиными кулаками. — Я не верю, — продолжает девочка, чуть ли не всхлипывая. — У меня просто всё плохо вокруг. Девушка не отвечает. Только руки на чужих лопатках сжимает чуть крепче, с ужасом чувствуя, что эти самые руки мурашками почему-то покрываются. — Всё плохо вокруг или внутри? — отстраняется, смотрит в глаза прямо, будто бы действительно израненную Иру выслушать и понять пытаясь. Ира вздрагивает. Ковырнули, задели, укололи. — Всё вместе, — садится обратно за стол, но к Марьяне уже чуть ближе двигается, осторожно так, будто бы не веря, что не отшвырнут. — Но я маму понимаю, всё нормально. Романова усмехается. Колко так, неприятно, но не зло, погранично. Ещё чуть-чуть и фатально. На этих «чуть-чуть» вся жизнь и держится. — Не устала ещё быть понимающей? — в глаза заглядывает вновь, гипнотизирует, свою ледяную ладонь в чужую тёплую вкладывает. — Устала, — глубокий вдох делает, а затем медленный-медленный выдох. От чужого прикосновения внутри замки рушатся. Вернее, у всех девочек внутри замки. А у Иры крепости защитные. Но Романова не крушит, по кирпичику разбирает аккуратно. — Ты педантка? — честно спрашивает девочка. — Да, — отпираться и не думает, только из бутылки делает большой глоток. — Конченная. Ира засмеяться хочет от неловкости ситуации и от неловкости перед Марьяной в целом, но смешок подавляет изо всех сил. — Заметно, — без злости, без обиды, сухо как-то. — Люблю твои комплименты, — как ни в чем не бывало, улыбается Марьяна. А Игнатенко плавится. Температура плавления ровно тридцати шести градусам равна. Как и температура тела Романовой. Иру ведёт. Все звуки, кроме Марьяниного голоса — фоновый шум. Все люди, кроме Марьяны — визуальный. — А меня? — не понимает, как с губ слетает, против воли будто. На душе, кстати, ощутимо легче становится. Будто бы в тёмной и холодной комнате резко включают свет и отопление. Будто бы потерявшаяся на улице кошка спустя неделю домой возвращается. Будто бы в ларёк возле школы завозят любимый «Винстон». — Что? — у Романовой глаза широко-широко распахиваются. — Меня любишь? — повторяет вопрос, уверенно, напористо. Романова молчит. Романова теряется почему-то вдруг, слова в горле застревают и куда-то вниз проталкиваются. Романова обезоружена и дезориентирована. Сейчас ведь не та ситуация, где можно сгладить всё флиртом и кокетством. Ира пользуется. Нагло, бесцеремонно, но совершенно открыто, потому что по-другому не может просто. Подбородок с милой ямочкой задирает вверх, ещё ближе двигается, так, что почти падает стул, и подаётся вперёд. Зачем-то поднимает на Марьяну глаза. В чужом взгляде испуг полнейший, очарование безумное и иррациональный, липкий и мерзкий страх. Со страхами ведь нужно бороться. Дыхание у Иры, которым она чужой подбородок обжигает, как и руки — горяченное. Ира целует напористо, резко, уверенно. Ира короткие ногти с облупившимся чёрным лаком вонзает в чужие плечи так сильно, что даже через ткань футболки оставляет следы. Марьяна замирает. Марьяна думает о том, что девчонка маленькая и глупая совсем. Марьяна чужую бледную шею сжимает ладонью, зубами о чужие стучит и своим языком чужой захватывает, глубже проталкивая. Пальцы с облупившимся чёрным лаком в выкрашенных в иссиня-чёрный волосах путаются. Выдох томный, больше на рык похожий. Полный хаос в голове и тремор в руках. Ире перед Вилмой не стыдно совсем. Марьяне — тем более. — Пойдём покурим? — предлагает Романова растерянно немного, не понимая абсолютно, что дальше делать и как себя вести. У неё пути назад нет больше. У Иры — вообще никакого пути нет в принципе. — Пойдём. Марьяна тонкую кожанку на плечи накидывает, тонкий «Ричмонд» из кармана достаёт, выходит в подъезд и девочке сигарету протягивает. Игнатенко затягивается тут же, сладковатый привкус на губах чувствуя. — Вкусно? — девушка усмехается только и тоже затяжку делает короткую. — Две минуты назад было вкуснее, — шипит почти, скалится привычно и затягивается вновь. Романова смотрит на неё долго и пристально. Девочка под внимательным взглядом не робеет уже, а гордо плечи расправляет. — У тебя карие? — спрашивает Марьяна шёпотом. — Красивый цвет. — Только через три дня заметила, какого цвета у меня глаза, — усмехается колко, самой больно даже. Ведь сама Ира цвет её глаз запомнила в первую секунду знакомства. А ещё выучила, что Романова спит до двенадцати, душится «Том Фордом», курит «Ричмонд» и каждый раз после смены в клубе желает ей спокойной ночи. — У тебя зрачки большущие, когда ты на меня смотришь, — девушка улыбается криво. — Трудно разглядеть было. Ира смеётся вымученно, нарочито громко, больно и терпко. — Сука, — сквозь зубы шипит и на ступеньку медленно опускается. Романова плечами пожимает только, на чужую реплику не реагируя никак. Между ними десяток лет разницы, пятнадцать сантиметров роста и огромный вагон боли. Ира преуспевает только в последнем пункте. — Жопу отморозишь, — улыбается Романова своей самой приторной улыбкой и тонкую кожанку рядом с девочкой бросает. — Подложи. Марьяна действительно ей не только кожанку протягивает, но и руку помощи с длинными белоснежными пальцами. А Ира слишком сильно настрадалась, чтобы гордо отказать, поэтому хватается крепко-крепко, виснет. Игнатенко, думая о будущем, изо всех сил старается счастливую улыбку подавить, в то время, как Романова, думая о будущем, изо всех сил старается не разрыдаться. Ира ей верит. Абсолютно, верно, чисто и искренне. И в неё тоже верит. И в них. *** Двадцать седьмое апреля. Ира дышит полной грудью. Эля тащит её на квартиру к какому-то пацану из параллели, уверяя, что будет громко, весело и интересно. Эля, к счастью, не подозревает даже, что «интересно» для Иры сегодня после ночной смены дома отсыпается и Вилму вялым поцелуем в щёку на работу провожает. Ира последнюю стопку водки глотком «Фанты» запивает, в карман свободной ветровки чьи-то сигареты суёт, осуждающе смотрит на Элю, которая с каким-то парнем на диване зажимается, а потом обувается быстро и в подъезд выходит. К Марьяне хочется невыносимо. Под алкоголем хочется ещё сильнее. Они не переписываются. Вообще. И Игнатенко решает вдруг, что сейчас замечательная возможность эту оплошность исправить.

«Я соскучилась».

«Пила?»

«Да».

«Водку с газировкой».

«Много?»

«Мы по четыреста скидывались».

«Окупились вроде».

«Пиши адрес, такси тебе вызову».

«Домой?»

«А варианты?»

«Не знаю. К тебе хочу».

«И тебя хочу».

Романова глаза прикрывает, выдыхая шумно, трёт виски, губу кусает нервно. Она понимает прекрасно, что Ира к ней привязывается на морские узлы и суперклеем заливает сверху. Скоро начнёт гвозди вбивать. В крышку гроба здравого смысла, по всей видимости. Романова в ответ тоже чувствует что-то слишком нежное и сопливое для её двадцати семи. В голове у Марьяны красной, неоновой, не переставая мигающей вывеской один-единственный вопрос загорается.

«За что меня любить?»

И это, пожалуй, чуть ли не единственный вопрос, на который девушка ответа найти не может. Ответ сейчас на пороге квартиры стоит и хрипло ей в шею дышит. Дешёвым перегаром аромат дорогущего «Том Форда» перебивает. Марьяна к себе крепче жмёт и глаза прикрывает расслабленно. Марьяна шею выгибает чужим поцелуям навстречу, в их с Вилмой спальню попутно девочку толкая настойчиво. Неправильно. Мерзко. Противно. Романова мысленно надеется на то, что она сейчас либо во сне, либо в коме, либо в другой временной проекции. В проекции, где июль уже наступил, а Ире восемнадцать исполнилось. Ира целует настойчивее, губу чужую оттягивает, рычит, рукой под футболку лезет. Марьяна в поцелуй улыбается широко. Вспоминает, что в началке на вопрос, кем она хочет стать, отвечала, что хорошим человеком. Не вышло. Ира тянет на себя, в губы чужие стонет, когда с неё толстовку стягивают со спортивным топом вместе. — Ты в любой момент можешь меня остановить, — Марьяна брови хмурит перед тем, как поцелуями на грудь опуститься. — Могу, — соглашается сипло, с придыханием, слова из себя выдавая порциями милипиздрическими. — Но я не дура, Марьяш. — Зато я дура, — горячим дыханием сосок обдаёт, языком ведёт ниже. У Игнатенко дыхание донельзя учащается, пульс гулко в ушах ебашит и рёбра проступают сильнее. При виде тела безупречного Романова сыпется, растворяется, плавится. Её ведёт. Она не знала, что может быть так. Она и на голый живот Эли за два года насмотрелась, после чего её из школы домой отправляли переодеться, и на грудь чужую в клубе. Ира другая. Ира безупречная, крышесносная, выточенная. Марьяна не выдерживает, длинными пальцами тянется выше, по щекам ведёт, ямочку обводит на подбородке. Поцелуи медленные, нежные, тёплые. — Марьяша, — в волосы куда-то, вбок, умоляюще. Игнатенко дрожащими ладонями под футболку лезет, по позвоночнику проводит ногтями, в плечо мурлычет что-то коротко. «Марьяша» у Романовой в голове заедает пластинкой виниловой. Крутится-крутится-крутится. Хитрющие голубые с чистейшими карими встречаются. В книгах, кстати, наоборот. Они не в книге. Читатели бы Марьяну осудили. Романова мысленно осуждает себя сама и кончиком языка наконец вновь контуры груди обводит и уверенно ниже опускается. Ногти с чёрным облупившимся лаком в плечи врезаются сильнее. Язык от рёбер до пупка и обратно. — Трахни меня, Марьян. Мир перестаёт существовать. Язык от рёбер до пупка вновь. Кожа живота мурашками покрывается быстрыми-быстрыми и мелкими-мелкими. Штаны спортивные стягивает с бельём вместе, языком шершавым ниже скользит. Двигает неторопливо, поверхностно, темп наращивает постепенно, хотя чужие вздохи гортанные сбивают сильно, раздражают, стопорят. Ладони Игнатенко волосы на чужом затылке тянут в нетерпении, Ира по нерасправленной постели мечется, рычит. Марьяна языком толкается вовнутрь осторожно несколько раз, слышит, как Ира под ней скулит громко. Ира под ней ещё и течёт откровенно. — Войди, — просит, умоляет, волосы на чужом затылке отпуская наконец. Романова слушается. Романова сначала подушечками на клитор давит, а затем толкается осторожно. Ира вскрикивает даже. — Больно? — пальцы вынимает тут же, смотрит испуганно, левую ладонь в чужую вкладывает. — Нет, — ладонь Марьяны на свою грудную клетку кладёт, влево, где сердце. — Вот здесь больно. — Позволь мне, — мочку уха обжигает тёплым дыханием, шепчет прерывисто. — Я, блять, не они. Я не сделаю тебе ничего плохого. Ира ей, конечно же, верит. Ира на каждый медленный толчок тазом вперёд подаётся и Романовой в шею стонет сипло. Ира даже кончает, ладони в кулаки плотные сжимая. Настолько обороняться привыкла. Настолько замучили, выгрызли. Нарочно тыкали туда, где болит. Теперь болит везде. Во сне Романову змеи душат, по плечам спадают, в волосах чёрных путаются, к шее жмутся. Вдыхает-выдыхает сипло, ногами дёргать пытается, чтобы хоть на долю секунды хлипкую реальность почувствовать. — Марья-я-яш, — разливается по спальне уже привычно, шёпот тягучий в черепную коробочку просачивается, и змеи от этого ахуевают знатно. И, кажется, уже не бесит даже. Романова для приличия ещё пару раз ногой дёргает, а потом в чужих объятиях расслабляется. И спит в эту ночь впервые спокойно. *** Третье мая. Ира абсолютно счастлива. Ира только к шуму из кухни прислушивается осторожно, потому Вилма с Марьяной тихие подозрительно. На цыпочках к двери подходит. Прислушивается. — Я Бусю у себя оставлю, — тон у Вилмы ледяной, возражений и возмущений не терпящий. — С хуя ли? — Потому что я её подобрала. Ире кажется, что на неё высокий потолок обрушивается с надеждами, планами и мечтами вместе. — Ты уезжаешь? — на кухню заходит бесцеремонно и нагло, но об этом подумает потом. Марьяна смотрит в коньячные глаза с малюсенькой каплей сожаления и Тихим океаном апатии. Взгляд отводит виновато. Не выдерживает. — Да, — кивает коротко, ногу на стул закидывает, коленкой в подбородок упираясь. — Надолго? — мозг Иры новые травмы игнорирует, потому что не может больше, не выносит. — Навсегда, — девушка пустой взгляд направляет в стену. — В Москву. — Дорвалась, — выплёвывает Вилма ядовито. У Иры в груди воздух спирает, израненное сердце, кажется, перестаёт стучать совсем. Теперь понимает, что Марьяна спрашивала, где болит, только для того, чтобы надавить посильнее. Теперь понимает, что Марьяна спала с ней только, потому что больше не с кем. — Надеюсь, Москва тебя полюбит, — роняет Ира одними искусанными в кровь губами перед тем, как за дверью кухни скрыться. — Заткнись, блять! — выпаливает зло, локтём по стенке ударяет. — Надеюсь, Ростов тебя не травмирует ещё больше. — Куда уж больше, — шёпотом из коридора. — Ты больная? — Генрих осуждающий взгляд прямо на Марьяну кидает, сглатывает и продолжает. — Она ребёнок. Ребёнок, понимаешь. Она уже натерпелась, наревелась, настрадалась. Хоть ты её не доводи, пожалуйста. И тоже в комнату уходит. И внимания не обращает даже на то, что из рук её уже бывшей девушки кружка с зелёным чаем падает. «Она ребёнок». Дрожащими пальцами в аэропорту Романова всё-таки отвечает на сообщение, внезапно пришедшее.

«Хорошо тебе долететь».

«Спасибо». «Ты меня полюбила?»

«Хуже. Я тебе поверила».

Ты не человек совсем —

Параллель.

И в сердце больше не стены —

Дверь.

И не больно больше —

Мерзко.

Не крышесносно —

Лишь интересно.

Тебе больно сейчас —

Плевать.

Больно раньше —

Разрывать. Разорвать.

Не подвижная больше —

Статичная.

Не многогранная —

Привычная.

В отчаянии шагами комнату мерить.

Больно не любить, больно верить.

Верить до последнего,

Болеть нещадно.

Оправдывать вечно

«Абсолютно случайно».

Из головы выкинуть обрывки фраз.

Не хочу, чтобы не было чувств.

Хочу, чтобы не было глаз.

*** Двадцать восьмое августа. Ире кажется, что она восстанавливается. Ира верит. Понимает, что если и есть на свете самый тяжелый, неблагодарный и никому не нужный труд, то он заключается в том, чтобы Марьяну любить. Понимает, но верит. Понимает, но любит. Ежедневно внушить себе пытается, что у Романовой не шелковистые чёрные волосы, а убитые «Палетом» синеватые и обломанные, что у Марьяны не яркие голубые глаза, а тусклые серые, что у неё не природные высокие скулы, а вырезанные комки Биша, которые состарят лицо к сорока годам. А ещё ежедневно себе внушает, что Марьяна не конченная нарциссиха с раздутым донельзя эго, а просто человек со сложным характером.

«Я в Москве. Поступила».

«Доставлено. Прочитано».

У Марьяны пропадает статус «в сети» и аватарка в «телеграме». У Иры окончательно пропадает желание существовать. Хочет, чтобы слёзы, как внезапно из уголков глаз полившиеся, лицо ей разъели, скальп сняли и кости прожгли. Двадцать восьмое августа. Ира перестаёт жить и теперь просто функционирует.