Whenever, Wherever

Дни походили один на другой, и Вульфвуд почти потерял им счёт. Помнил только, что прошло пять недель — или уже шесть? — и что завтра надо идти на работу. Всё остальное размылось, расплылось в солнечном свете — и непозволительно стабильном спокойствии, вдруг наполнившем жизнь. Вопреки воспоминаниям, Кастед-сити оказался удивительно тихим и даже милым. Ещё лучше была семья, приютившая Вэша и, теперь, самого Вульфвуда. Впервые Николас понял, что такое нормальный дом, нормальные люди и нормальная — человеческая — работа. Воспоминания всё ещё накатывали, но больше не перемалывали. Если рядом был Вэш и его станционная магия, даже боли не причиняли. И оказались полезными. Благодаря им Вульфвуд смог устроиться помощником в мастерскую — и теперь почти каждый день ковырялся в моторах и получал редкие подзатыльники. Учился чему-то нормальному, и это неожиданно нравилось. Ещё больше нравилось то, как смотрит Вэш, когда Ник возвращается — какое новое слово — домой, весь перепачканный маслом и копотью, но довольный. Нравилось ужинать вместе со всеми. Нравилось целоваться с Вэшем где-нибудь за сараем, когда закатное солнце путается в золотых волосах. На большее Вульфвуд пока не решался, да и торопиться совсем не хотелось. Не сейчас, не в этой новой размеренной жизни, в которой пусть и ненадолго, но не было места смертям и убийствам. В которой Каратель и похоронный костюм могли шестую — или седьмую? — неделю пылиться в углу. А вот боль, которая всё так же пряталась на дне небесных глаз Вэша — которой будто стало в три раза больше — Вульфвуду очень не нравилась. Как не нравилось то, что Вэшу не становится лучше, разве что временно. И каждый раз, преодолевая его упрямое: «Я виноват, я — чудовище, я...», Николас кошмарно жалел, что ни он, ни кто-то из прошлых не знает, как Вэшу можно помочь. Не нравилось Вульфвуду и то, как часто Вэш стал уходить в заброшенное кафе. Помнил слова Лины про «плохой день» — и то, как звучала мелодия. Старое пианино под чуткими пальцами рыдало и выло. Тихо и грустно — тягучими нотами-каплями. Истерично, с надрывом и острыми — как осколки стекла — резкими звуками. Николасу не нравилось слишком многое, но... Как помочь тому, кто готов пожертвовать всем — и собой в том числе — ради мира на этой забытой Богом земле? Как помочь, если ты сам, в общем-то, мало умеешь? Особенно, в вопросах л... человеческих отношений. *** — Мистер Вульфвуд? Вы не заняты? — Лина опасливо заглянула в мастерскую. Николас вытер перепачканные машинным маслом руки и закурил. Голос девчонки нервно дрожал, и что-то нехорошее завозилось под рёбрами. — Занят. — Мистер Вульфвуд, мне срочно надо с вами поговорить. Наедине. Вот уж сюрприз: четверть часа тащиться по жаре, чтобы потрепать языком. — До вечера не ждёт? Мне работать надо. — Николас кивнул на разложенные на брезенте запчасти, из которых он второй день пытался собрать что-то путное. Лина замялась и опустила взгляд. Ник ждал. — Это срочно. Это про Эрикса, — наконец выпалила она, и Вульфвуд чуть не выронил сигарету. — Мистер Филлипс, я отойду? Потом отработаю, вечером или... — Николас резко обернулся, обращаясь к начальству. Вернее, к его ногам: сам мастер лежал под машиной и делал что-то, что каждый раз казалось Вульфвуду магией наподобие вэшевской. — Иди уже. Я отсюда вижу, как ты нервничаешь. — Спасибо! Затушив сигарету и схватив Лину за руку, Николас двинул на улицу, совершенно пустую в середине дня. Свернув за угол, в тень, Вульфвуд уселся на груду старых шин. — Ну? — От волнения получилось резче обычного, но Лина этого не заметила. — Я просто хотела... Бабушка переживает, что... Не могли бы вы поговорить с Эриксом? Когда вы только приехали, мы думали, что ему станет легче. Он даже стал есть вместе с нами, общаться. Почти не ходил к заброшенному кафе. А сейчас... мы очень волнуемся, что он... Понимаете, после того, как мы нашли его, он... Один раз он пытался покончить с собой, но мы... Мы успели вовремя. Но сегодня... бабушка думает, что он может снова... Вы же поговорите с ним, мистер Вульфвуд? Виски́ прошило калёной иглой злой боли, и Николас схватился за них, чудом не свалившись на землю. Насмешливый — взрослый — голос одного из прошлых Вэшей зазвучал в мозгу испорченной записью: «Самоубийство? Сама мысль об этом внушает мне отвращение». Николас был уверен, что никогда не слышал этого. Зато ужасающе отчётливо помнил. — Мистер Вульфвуд? — Лина испуганно держала его за пояс и за локоть, не давая упасть. Вот тебе и чудо. — ...да. — Николас сглотнул, но это не помогло: в горле застряли обрезки колючей проволоки. — Чт... Сегодня что изменилось? — В-вы ушли, а он так и не спустился к завтраку. И позже тоже. И... комнату запер, чего не делал ещё ни разу. Даже когда... — Лина закусила губу и шмыгнула носом. — Пожалуйста, мистер Вульфвуд. Вас-то он должен послушать. Вы же друзья! С каждым словом холодок страха всё ощутимее полз по спине. И Николас, пойманный им, спросил раньше, чем подумал: — Вы звать его пробовали? «Гениальный вопрос, Вульфвуд. Шестьдесят миллиардов двойных долларов из шестидесяти». — И я, и бабушка. Бестолку. — Пошли. — Вульфвуд подскочил с места и, стараясь не замечать нарастающей боли в груди, широким шагом двинулся в сторону — какое же, блядь, непривычное слово — дома. Оборачивался только затем, чтобы проверить, идёт ли Лина за ним.