Whenever, Wherever

Вульфвуд с детства недолюбливал запертые двери, но эта конкретная его раздражала. Даже хуже: откровенно бесила, хотя вышибить её было бы проще, чем просто чихнуть. Вот только так делать было нельзя. Что-то внутри подсказывало: не стоит. Вот, блядь, не стоит — и всё. Отличная интуиция, Вульфвуд, но какой тогда план? Торчать здесь, пока Вэш сам не откроет? А если он уже... Николас мотнул головой, прогоняя воспоминание, как однажды доставал из приютской ванной девчонку из младших. Как слишком громко открытая дверь чуть не стоила ей жизни. Вульфвуд нервно глянул в сторону лестницы. Лина осталась внизу, а он прокрался наверх один и... Что дальше-то, Николас? Чужая — своя? — память отказывалась помогать. Никто из них не был в подобной ситуации. Никто из них ещё не переживал за Вэша достаточно, чтобы... ...стоп. Кое-кто слишком зациклился на слове «запертая» и совершенно забыл, что с той стороны болтается только жалкий крючок. Вульфвуд с трудом удержался, чтобы не стукнуться головой в стену: шуметь лишний раз не стоило. Мало ли. Достав нож, Ник осторожно просунул лезвие в щель. Со второго раза получилось угадать высоту, и крючок, звякнув, выпал из петли. В комнате всё ещё было подозрительно тихо. Торопливо убрав нож, Вульфвуд распахнул дверь и... — ДА ЕБ ТВОЮ МАТЬ! — Вопль наверняка был слышен и на соседней улице, но уже было похуй. Потому что в комнате оказалось, блядь, ПУСТО. Только занавески колыхались, вылетая в приоткрытое окно, да на раме белел клочок ткани. Такого же цвета, как рубашки блядского «Эрикса». Молодец, Николас Да-хули-ты-блядь-решил-что-ты-самый-умный Вульфвуд. Выглянув наружу, Вульфвуд обнаружил на земле полустёрые ветром следы, уходящие в пустыню. Вот сука. Первой реакцией было выпрыгнуть следом, но Николас остановил себя, вцепившись в раму так, что та затрещала. Ещё не хватало: нормальные люди не сигают с третьего этажа, ни черта не переломав. К тому же, после его вопля... На лестнице послышался топот и в комнату влетела испуганная Лина. — Эрикс?! Что с ним... Ох. Он... выпрыгнул в..? Он разбился, да? Дыши, Вульфвуд, она и без тебя трясётся от страха. — Нет. Только сбежал. У него есть привычка. Тупая. Сбегать от тех, кого любит. Я догоню его, — отрывисто бросил Николас и, перепрыгивая через две ступеньки, спустился к себе. Замер, глядя на Каратель — зная лохматого идиота, оружие вполне могло пригодиться, но... Ну да, нормальные люди обычно не носят с собой пулемёт. — Зачем вам крест? Вы думаете, он уже..? — Лина всхлипнула и прижалась к выбежавшей на шум бабушке. — Нет, конечно. — Самому себе бы, блядь, поверить. — Хотел пушку взять. Зная везение этого идиота, в пустыню лучше не соваться сейчас без оружия. А вот пистолеты нормальные люди носят. Вполне. Растянувшись на полу, Вульфвуд залез рукой под диван, нашарил ремень — и вытянул за него обе кобуры: с пушкой и с ампулами. Расцеплять не стал — и так уже просрал достаточно времени — просто нацепил обе, проверив полноту обоймы. Спрятал под рабочим комбинезоном. И правда, не надевать же похоронный костюм. — Вот! Возьмите! В пустыне сейчас настоящий ад, — В какой момент Лина успела сбегать на кухню и вернуться с большой флягой, Николас не заметил. Но кивнул и перекинул длинный ремень через себя. Пригодится. — Спасибо. — Спасите нашего Эрикса. Он достаточно настрадался в жизни, — тихо попросила бабушка Шейла, крепко — слишком крепко для старушки — сжав плечо Вульфвуда напоследок. *** Спустя полчаса и четыре сигареты Вульфвуд думал только о том, что ему нравится невезение кошмарно-дурацкого-идиотского-ебнутого на всю голову придурка. Потому что именно благодаря этому невезению — или господнему чуду — Николас до сих пор не потерял след. Отпечатки ботинок то и дело исчезали в песке, занесённые ветром, но выныривали чуть дальше. Вульфвуд упорно шёл за ними, устав чертыхаться. Не бежал только потому, что слишком привык правильно рассчитывать силы. Экономить их — особенно учитывая тупую боль, поселившуюся в висках. Проходя мимо зыбучих песков, чуть не перекрестился — красное безнадёжно тонуло в их глубине в другом времени — но заметил новые следы чуть в стороне и успокоился. Ненадолго. К исходу часа на горизонте показались скалы. И, как бы ни отклонялся в сторону путь Вэша, вёл он именно в их сторону. Вульфвуд ускорил шаг. Чем ближе к скалам подходил Николас, тем отчётливее и глубже становились следы Вэша. Кое-где к ним добавлялись широкие рытвины — как будто он падал и с трудом, утопая в горячем песке, поднимался. Николас скрипнул зубами и сплюнул песчаную пыль. Оба солнца нещадно палили, и невольно подумалось: каково сейчас Вэшу? Хотя... ему, вроде бы, на это всё параллельно? Ещё четверть часа спустя стало видно скопление каменных столбов, соединённых огромной плитой сверху — будто бы гигантская табуретка среди пустыни. Следы уводили точно к зазору между «ножками» — в тень. Это обнадёжило. Самую чуточку. Вэш — если это был он — обнаружился у подножия дальнего столба, неподвижно лежащим к Николасу спиной. Сердце, отчаянно бьющееся в горле, ухнуло вниз. Несмотря на жару, хребет вдруг обдало холодом. В висках застучало обречённое: «Опоздал». Вульфвуд медленно, стараясь не шуметь, двинулся вперёд. И чем ближе подходил, тем меньше понимал. То, что он сначала принял за рубашку, оказалось крыльями. Целой кучей чёрных пушистых — трепещущих при полном отсутствии ветра — крыльев. На каменной плите, припорошенной песком, валялись перья и несколько стреляных гильз. Грудь прошило несуществующей очередью, тело сжало струнами невидимых пут, солнца закрыло тенью спасительных крыльев... Вульфвуд только скрипнул зубами, отгоняя свою-чужую память. Не сейчас, блядь. Не надо. — Я уже видел такое, — всё равно само вырвалось, упало в пустынную тишину. Кокон из крыльев вздрогнул, встопорщил перья и распушился, сделавшись в два раза больше. И... не встретив агрессии, медленно раскрылся — совсем как лепестки станции. — Блядский боже... — только и смог выдохнуть Николас. Внутри, крепко спелёнатый ещё одной парой собственных — чего, блядь? — крыльев, лежал Вэш. Совершенно точно живой, только зарёванный и запылённый. И с разложенным протезом: дрожащий автомат прислонён к виску, вывернут дулом вверх. Плотно опутан перьями, мешая нажать на курок. — Твою ж... Осторожно, боясь испугать ещё больше, Вульфвуд опустился рядом с Вэшем. Мягко отодвинул крыло, оказавшееся тяжёлым и тёплым. И положил ладонь на ствол автомата: на случай, если тот всё-таки попытается повернуться в сторону головы. Вот такое Вульфвуд уже точно видел: в этой своей жизни, когда кто-то рядом с ним не выдерживал. «Самоубийство? Сама мысль об этом внушает мне отвращение». — Рассказывай, идиот. Вэш даже не поднял взгляд. Так и смотрел в потрескавшийся от жары камень, на котором лежал. Не замечал Николаса. Вряд ли вообще хоть что-нибудь замечал. Подсохшие было слёзы снова покатились по щекам, оставляя на пыльной коже серые полосы. Вульфвуд осторожно протянул руку, опасливо не касаясь перьев — теперь вспомнил, какими опасными они могут быть. Одно из крыльев — Вульфвуд окончательно запутался, сколько их всего — дёрнулось и раскрылось. Мгновением позже сложилось за спину, мазнув Николаса по щеке лёгким пером, остро пахнущим статикой. Будто бы... звало, а не угрожало? — Вэш. — Плюнув на осторожность, Вульфвуд сгрёб его в объятия прямо так, вместе со всем этим блядским — ангельским — безобразием. Вэш вздрогнул как от удара и задёргался, пытаясь вывернуться из собственных крыльев и из рук Николаса — отчаянно и бессмысленно. Но быстро выдохся, снова безвольно обмякнув. — Я знаю, что ты меня слышишь. И не уйду, даже если ты будешь меня игнорировать. — Пожалуйста, оставь меня, — еле слышно прошептал Вэш, впервые за чёрт-знает-сколько-времени подняв на Николаса взгляд. Пустой, выжженный и бесконечно уставший — измученно-больной. Точно такой же, как тогда, в другом времени и другом месте. Точно такой же, как тот, который Николас помнил — никогда не видел — при других обстоятельствах. — Чёрта с два. Я не за тем полдня месил песок по жаре, чтобы свалить из-за того, что ты попросил, идиот. Рассказывай. Всё, о чём недоговаривал эти полтора месяца. Всё, о чём молча страдал своей тупой башкой в одиночестве. Вообще. Всё. Рассказывай. Крылья, будто поняв его слова лучше, чем сам Вэш, дрогнули. Николас замер, наблюдая, как растворяются в воздухе перья. Как пропадает плотный кокон, сдерживающий Вэша, словно муху в паутине, оставляя Вульфвуду дрожащее измотанное тело и всё ещё упрямо прижатый к виску автомат. — Я позабочусь о нём, — Николас пообещал очевидное, вспоминая, что система защиты у Вэша, пожалуй, умнее его самого. И с усилием заставил сложиться чёртов протез. — Зачем? — Потому что мне не наплевать на тебя, идиот! — Зачем тебе это? Посмотри на меня! Я не человек. Я — чудовище. Монстр. Гуманоидный Тайфун. Из-за меня целые города лежат в руинах, остались только огромные кратеры! Тысячи — если не миллионы — людей мертвы из-за меня. Из-за того, кто я. Что я. Понимаешь? Я не должен был... Мне стоило умереть там, на корабле миссии. Рэм стоило бы... — Вэш закашлялся, вздрагивая и давясь собственными словами. Отдышавшись, упрямо продолжил: — Из-за меня гибнут люди. Все, кто приближается ко мне, умирают. Рэм, ребята, Най... Ты. Вы все умираете. Или умрёте в будущем. Из-за меня. Я никого не смог спасти, я делаю только хуже. Даже то, что происходит с тобой, из-за меня. И я не знаю, как это остановить. Как помочь. Нико... Я... Я больше не вынесу этого... Вэша всё сильнее трясло и ломало, а его кожа больно жалила Вульфвуда вспышками электричества. Николас всегда ненавидел чужие истерики, но обычно... обычно он мог с ними хоть что-то поделать. С этой... разве что... — Самоубийство? Сама мысль об этом внушает мне отвращение, — Вульфвуд очень постарался повторить интонацию того Вэша, но получилось дерьмово. Впрочем, этого хватило, чтобы этот Вэш перестал давиться словами и резко замолчал. Даже всхлипывать перестал, застыв под руками Николаса каменной статуей. — Он ошибался. Он ещё не видел всей этой боли, когда так говорил. А я видел. Вижу. За нас троих. Это невыносимо. Я больше не выдержу. Вульфвуд вздохнул, отчётливо понимая: случись это ещё пару недель назад, чувствовал бы себя полным тупицей. А сейчас... Сейчас Вульфвуд себя чувствовал тупицей примерно на треть. Может быть, на две трети. — Хотел бы я знать, как помочь тебе здесь — так же, как ты помог мне. Примирить тебя с твоими голосами, как ты примирил меня с моими. Но стрелять у меня получается лучше, чем говорить, а стрелять никто сегодня не будет. — Я пытался. Даже здесь облажался. Снова. — Вэш кивнул на рассыпавшиеся по камням гильзы и снова затих. Вульфвуд с трудом удержался от того, чтобы дать ему по лбу. Вместо этого — совсем размяк, хах — поцеловал в лохматый висок. — Насколько я помню, это ты не облажался. А просто хочешь жить, несмотря ни на что. Вэш промолчал. И на несколько мгновений Николасу показалось, что он поверил. Что кризис миновал, и больше... Вэш обхватил виски ладонями и скрипнул зубами. — Н-не хочу. Я уже убил больше, чем когда-либо смогу спасти... В каждом из миров... Не могу больше... — Врёшь. Я знаю — помню — дохренища людей, до которых никому не было дела, кроме тебя. — Серьёзность Вульфвуда невозможно противоречила тому, с какой нежностью он погладил Вэша по волосам и осторожно отвёл механическую руку подальше. — Я устал. Оставь меня в покое, пожалуйста. Уйди. Возвращайся к Лине, к своему приюту — уходи, прошу тебя. — Вэш упёрся живой ладонью в камни и попытался сесть, вывернувшись из объятий Ника. Мог бы — обязательно бы встал, чтобы не чувствовать этой уничтожающей нежности. Незаслуженной. — Ты же знаешь, что я не уйду без тебя. Впрочем, если ты так хочешь... Вульфвуд медленно взял механическую руку Вэша и прислонил — пистолетом, так уже было, но не с ним — пальцами ко лбу. Своему. Этот жест сработал лучше, чем все уговоры. Лучше, чем могла бы сработать пощёчина или стакан воды, выплеснутый в лицо. Безобидный жест остановил затянувшуюся истерику, словно кто-то дёрнул стоп-кран. Вэш нервно убрал руку и прижал протез к груди, словно он мог самовольно раскрыться в автомат. Николас мрачно проводил его взглядом. — З-зачем? — голос Вэша всё ещё дрожал и хрипел, но звучал уже намного осмысленнее. Живее. — Ты отлично знаешь ответ. Вэш мотнул головой, глядя на Николаса почти испуганно. — Знаешь. В приют я таким не вернусь, что бы мне там ни вспоминалось. А больше мне идти некуда. Особенно, если не будет тебя. Ты сейчас — моя единственная причина стараться слепить из себя человека. Нормального. — Почему я? Я... Я ведь даже не человек. Я кошмарный, разрушающий всё в своей жизни — вокруг себя — неудачник. Во мне нет ничего, за что можно было бы... Ради чего стоило бы рисковать. — А вот это я могу сам решить. За что тебя любить и почему рисковать. Вэш растерянно моргнул, пытаясь осознать услышанное. Открыл рот, закрыл. Несколько секунд тупо смотрел на Николаса. — Ты... Ты серьёзно? Я правильно тебя понял? Ты любишь... меня? Вот же блядь. Смысл собственных слов дошёл до Вульфвуда ужасающе медленно. Кошмарно просто дошёл, въебал под дых и расстрелял быстрее, чем вэшевский автомат. Потому что, ну ёб твою мать, Вульфвуд, как можно было и это тоже испортить? Две недели таскаться, пытаясь выбрать подходящий момент, и... сейчас? Блядь, Вульфвуд, серьёзно? Ничему жизнь не учит. Особенно слова выбирать. И моменты. Ёбаный стыд. Но не отступать же теперь. — Да. Ты всё правильно понял. Я люблю тебя. Трижды. — Но... почему? За что? Я же... Николас закатил глаза и раздражённо рыкнул. Серьёзно? Он только что самым идиотским образом просрал всю романтику, а этот придурок продолжает загоняться о том, как он хреновый?! — Заткнись. Вот просто заткнись и послушай меня. Внимательно, блядь. Ты добрый. Ты смешной и умный, хотя предпочитаешь двадцать четыре на семь выглядеть редкостным идиотом. Ты пытаешься завести друзей везде, где появляешься. И люди чувствуют в тебе хорошего парня. Настолько хорошего, что даже кто-то вроде меня хочет стать лучше. И... Чёрт, да ты сияешь, даже когда выглядишь совершенно обычно. Ты восхитительный и прекрасный. И ты — последний, кого можно, блядь, назвать монстром. И, даже если бы это всё было не так — мне плевать. Я трижды люблю тебя. Просто в два первых раза так и не осмелился это сказать. Вэш, на удивление послушно молчавший на протяжении всей тирады, издал невнятный звук и изо всех сил обнял Николаса, утыкаясь лицом ему в шею. Под воротником тут же стало мокро и горячо: солнечный придурок снова рыдал. В сдавленных всхлипах Вульфвуд с трудом разобрал: «спасибо», «прости» и «люблю». Господи, ну почему он такой идиот? — Что ты сказал? Последнее. — Николас поймал пальцами мокрый от слёз подбородок и заставил Вэша поднять голову. Конечно, Вульфвуд отлично всё понял, но слушать ещё одну истерику не собирался. Вэш покраснел. Судорожно вздохнул, облизнул пересохшие губы и тихо признался: — Люблю тебя. Трижды. — «В два прошлых раза я так и не успел это сказать», Вэш проглотил вместе с вязкой слюной. — Прости меня. — Только если ты перестанешь извиняться. — Николас улыбнулся и боднул его в лоб. Внутри стало потрясающе — непривычно — тепло. — А теперь ты меня поцелуешь, потом мы приведём тебя в порядок и вернёмся домой. О тебе не я один волновался. — Про... Кхм. Хорошо. — Оборвав себя на полуслове, Вэш отодвинулся — совсем чуть-чуть — и утёрся рукавом. И только потом обнял Николаса за шею и поцеловал. Смущённо и осторожно, словно не было почти двух месяцев пряток по углам и подростково-торопливых поцелуев. Словно теперь всё действительно началось.