Когда подует восточный ветер

      У человека, стоявшего перед императором, в глазах не было ни почтения, ни покорности. Даже в его поклоне сквозила странная ленца, будто бы этот мастер только играл роль, прекрасно зная, что его обман заметен. Тёмно-синие одежды у него были безликими и будто бы снятыми с чужого плеча. Тонкие украшения — изящными и дорогими, но шли человеку примерно так же, как и его одежда.       Бутафория.       — Этот мастер прочит императору долгих лет жизни и успехов во всех начинаниях, — пожелал незваный гость тем же тоном, что не оставалось сомнений — все его слова были проклятием.       По земле от одежд гостя стелилась энергия Инь, не такая, какую оставлял дух, но другая — отравляющая так же сильно, как и ци самого императора.       Император дёрнул бровью: если праведных заклинателей в Троецарствии почти не осталось, то последователей извращённого пути с каждым годом становилось всё больше. Но этот мастер явно был не из новичков.       — Что привело мастера к этому императору? — Ло Бинхэ бросил ещё один взгляд на вошедшего, а после скучающе-небрежно вернулся к зажатому в пальцах сломанному цветку.       — Этот ничтожный мастер, имя которому Тхулиао, слышал, что в императорском дворце появился ребёнок. Это воистину большое событие для всего Троецарствия, поэтому этот мастер пришёл предложить свои услуги, — бутафорский заклинатель склонился, но почтения в нём было ни на грош, и своё имя он вполне оправдывал. Император в мыслях цыкнул: он сам ещё практически не видел мальчишку-прорицателя, а слухи уже расползлись по округе. Но тут Тхулиао вновь привлёк его внимание, — …этот является специалистом по ядам и проклятиям, и, насколько этот ничтожный смеет предположить, данные знания могут быть полезны ребёнку Императора.       Прорицатель, знающий всё о том, как и кого умертвить, чтобы освободить себе дорогу? Забавная комбинация. Особенно в сочетании с тем, что пойманный им на рынке щенок был даже слишком похож на его учителя.       Воображение, подпитанное Синьмо и долгим отсутствием крови и оргий, нарисовало под веками Шэнь Цинцю, только молодого и не с таким затравленным взглядом, но всё в тех же одеждах цвет цин, изящного и недоступного, но пропитанного смертью и ядом со всех сторон.       Император сглотнул скопившуюся во рту слюну — картинка была слишком хороша, чтобы от неё отказываться.       — Этот император согласен рассмотреть твою кандидатуру в качестве учителя. Ты проследуешь с генералами во дворец, а там старшие жёны примут решение, — Ло Бинхэ ухмыльнулся, и даже непробиваемая до этого скучающая маска скуки на лице Тхулиао дала трещину. — Но перед этим этот даст тебе задание: разберись, что не так с этим цветком, — он бросил на стол переломанные стебель и листья снежного ириса, — чтобы нам стало понятно, стоит ли вообще тратить на тебя время.

***

      Когда Лю Минъянь находит Сяо Цзю, тот сидит под вечноцветущим пламенным персиком в императорском саду и медитирует.       Она прекрасно знает, что на самом деле он только пытается медитировать — природная ци вокруг него едва концентрируется в полупрозрачные сгустки, — но ничего не выходит. Поднимательницы неба уже несколько дней не могли взять в толк, почему при всех заложенных в него талантах и знаниях, у малыша Цзю ничего не получается.       Хомячий лорд даже пошёл на поклон к своему господину, но у Северных демонов никогда не было проблем с течением ци, и он вернулся ни с чем.       Даже едва заметный под воротом синяк на его шее практически не радует ни Лю Минъянь, ни старшую из сестёр Цинь, Цинь Ваньюэ.       Сяо Цзю приоткрывает глаза — они пусты и стеклянны, как у человека, усердно выполняющего свою роль, но понимающего, что всё становится только хуже. Он всё ещё считает себя игрушкой, даже если не говорит этого прямо. И сейчас он личная кукла её, Лю Минъянь.       Кукла постарше играется с куклой-ребёнком. Паршивый театр, как ни посмотри.       Она садится рядом, легко касаясь пальцами его запястья — Сяо Цзю почти не дёргается, и она этому искренне радуется. Лепестки пламенного персика кружат вокруг них, и от сладкого запаха в воздухе мутится разум. Однако никто из них не уходит, только Минъянь капля за каплей передаёт природную ци в тонкие духовные вены малыша Цзю. Капля за каплей, вдруг что-то да получится.       У их императора никогда не было с этим проблем. Один способ, жестокий, кровавый и похабный, всегда решал все его вопросы. Но Сяо Цзю хочется поберечь, оставить в первозданном, хоть и уже сломанном виде. Только замазать трещины золотом, чтобы превратить слабость в величайшее из искусств.       Они сидят под деревом, пока солнце не начинает клониться к закату. Наконец Лю Минъянь говорит:       — Мне кажется, я знаю, что может тебе помочь. Пойдёшь со мной завтра в мир людей?       Сяо Цзю не может ей отказать. Кукла всегда будет слушаться старших, даже если старшие — такие же куклы. Золото слезами блестит на солнце.

***

      — Ты правда думаешь, что дело в демонической ци? — Цинь Ваньюэ откинулась на подушки и пригубила чай. Напротив неё непривычно сидела Цю Хайтан, и вся ситуация начинала приобретать черты сюра.       Поувядшая слива императорского дворца выпустила в воздух колечки дыма:       — Эта госпожа действительно так полагает. Сяо Цзю ещё совсем ребёнок, и ему сложно вычленять светлую ци из общего фона демонической. Он и чистую природную ци даже в человеческом мире едва ли сможет быстро получить, чего уж говорить об императорском саде.       — Не нужно церемоний, — покачала головой старшая из сестёр Цинь. — Мы все здесь в одной лодке, даже если ты не приняла наше приглашение в кружок. Ты всё ещё опытнее нас всех, госпожа Цю, — она поставил пиалу на столик. — А по поводу Сяо Цзю ты действительно подала нам стоящую мысль. Как мне отблагодарить тебя?       — Позволь провести с ним время. Хотя бы шичень. Этой… мне интересно, насколько он отличается от того Сяо Цзю, которого помню я.       — Ну, будет тебе. Он просто ребёнок с таким же именем, и это не награда. Приходи вечером в гостиную Цветущих бегоний и налюбуешься им вдоволь. Мы собираемся там почти каждый день, и будем рады видеть тебя. Сегодня Нин Инъин даже обещала сыграть нам на пипе, а это нельзя пропускать.       — Хорошо, — кивнула ей поувядшая слива императорского гарема, Цю Хайтан. — Спасибо тебе, дева Цинь.       — Сочтёмся, госпожа Цю. Благородный человек не помнит старых обид.       — Твоя мудрость всегда тебя выделяла.       Они расходятся, не глядя друг на друга, но довольные собой. Тени убирают чайный прибор со стола, и от встречи ни остаётся и следа.

***

      Сяо Цзю продолжает исследовать императорский дворец в своих снах. Тот то пустеет, то наполняется вещами и духами, потусторонними и здешними: любимыми украшениями старших сестёр, недавно распустившейся кровавой глицинией в саду, спрятанными конфетами в комнате самого Цзю.       А иногда дворец полнится тем, чего в этом мире существовать не может.       Например, запахом туши и бамбука, не таким, который шлейфом стелется за министром Шаном (все до одной шицзе, кроме Цинь Ваньжун, зовут его хомячьим или предавшим лордом, и Цзю хочется и не хочется знать причину всего этого), а другим — более тонким и прозрачным. Или вездесущим зелёным цветом, которого так избегают все жительницы дворца, кроме самоуверенной Цинь Ваньюэ. Когда дворец вот такой — в нём даже дышится легче, хотя кроме теней по коридорам никто не ходит, и это должно бы пугать, хотя уже давно не трогает ничего внутри.       А ещё в этом дворце нет гарема. Вместо него — просторные залы для приёма гостей, библиотеки и комнаты для музицирования. В саду тихо и умиротворяюще до зубовного скрежета. Цзю кривится: что-то внутри него рвётся вперёд, желая проникнуть в эту иллюзию и слиться с ней, чтобы найти там, в глубине галерей и переходов того, кто бережно хранит на своих плечах эту несбыточную сказку.       Дедушка Мэнмо как-то сказал, что ему, Сяо Цзю, вполне по силам занять трон императрицы. Привязать к себе всесильного императора так, чтобы он и мизинцем не смог пошевелить без его ведома. Избавиться от гарема раз и навсегда, отпустив на волю сотни томящихся там женщин.       Сладкая сказка сна обещает ему не это. Она словно бы откидывает ядовитое предназначение Цзю, заменяя его чем-то другим: чаем, тушью и музыкой, улыбкой украдкой, большой супружеской постелью с кучей мягких подушек, больше напоминающей гнездо, чем приличную опочивальню, прекрасные ханьфу, украшающие залы, сотни явно памятных вещичек со всех трёх царств — и карта, огромная карта в одном из залов, где нет ни одного упоминания о Троецарствии, да будут благословенны его император и земли на вечную милость.       Цзю опускается на колени перед этой картой и смотри во все глаза. Там то, что он никогда не видел. Там то, что он уже никогда не сможет увидеть. На ней — другая его жизнь, которая уже произошла и одновременно так и не случилась.       Наверное, это мир того улыбчивого господина из зеркала. Цзю практически уверен, что видел веер из его рук на одном из стеллажей, выставленный как сокровище.       Из какого мира пришёл тот человек, что прятал половину своего лица, даже гадать не требуется. Цзю никто ничего не рассказывает, но он и сам понимает, что это — его предыдущее воплощение, которое убил их император после месяцев пыток и издевательств. Это — его, Ло Бинхэ, бывший учитель, от упоминания которого у Нин Инъин всегда наворачиваются слёзы. Бывший жених Цю Хайтан. Безуспешный защитник трёх даосок на Собрании бессмертных. Боевой брат министра Шана, последнего из учителей Цанцюн.       Молчаливое проклятие, витающее над императорским дворцом.       Цзю бродит по этому незнакомо-знакомому дворцу и глотает молчаливые слёзы. Он не знает, кого оплакивает. Упоминаний того человека из белой комнаты здесь нет, хотя за тонкими стенами может прятаться любая правда. Но Цзю не хочет её открывать.       Однажды он находит в одном из залов странный амулет, круглое украшение на пояс с витиеватым иероглифом, от которого волнами разливается демоническая ци. Цзю не трогает его, но цепляется взглядом за записку, выписанную тем же почерком, что и все его предсказания. «Когда-нибудь она станет твоей». И эти слова почему-то даруют ему спокойствие.       В пустом дворце маленький мальчик находит тёмную печать и прижимает её к груди, чтобы хотя бы так почувствовать, что он кому-то да нужен. Не здесь и не сейчас, но нужен. Что его по-настоящему ждут.       Именно таким его и находит разодетый в чёрное с красным господин, один-в-один похожий на императора, за мгновение до того, как руки Нин Инъин окончательно будят его в реальности.       Кажется, тот человек называл его «учителем»? Забавно.       Цзю никому и ничего не рассказывает, хотя и чувствует, что кто-то всё равно уже всё узнал.

***

      — Если позволите, этот полагает, что с цветком нет ничего особенно необычного, — Тхулиао небрежно положил переломанный стебель и груду лепестков перед императором. Паршивец едва ли соблюдал этикет, и Ло Бинхэ подавил в себе желание скрипнуть зубами. — Кроме того, что его сорвали некоторое время назад и всё это время держали под сохраняющей печатью, наподобие тех, которые раньше использовались в особых цянькунях мастеров Цанцюн. Сейчас таких по миру сотен пять осталось, у которых плетение ещё не тронуто. Этот полагает, что цветок подбросил кто-то из остатков их учеников.       Невозможно. Великие школы были вырезаны под корень, даже от слуг не оставили и горки пепла. Так что это не могли быть ученики.       Разве что только…       — На нём был след ци? Кроме той, что питает цянькунь?       — Очень слабый, но да — праведного заклинателя, — Тхулиао скривился, и на его висках выступили сероватые жилки. — Раньше их терпеть не мог, а тут ещё один объявился. Как только ещё не издохли совсем.       Ло Бинхэ почувствовал на себе взгляд, сочащийся игривым любопытством. Словно домашняя кошка наблюдала за своим котёнком, сможет ли тот поймать брошенную человеком игрушку. Поймает — хорошо, не поймает — всегда сможет попробовать ещё раз. Спокойная, слегка забавляющаяся кошка.       — Ты думаешь, это предостережение? — император скучающе склонил голову к плечу. Его ци поползла по комнате, придавливая к полу раздражающего отравителя.       — Этот полагает, что это приглашение, — на Тхулиао не было лица, но он старательно делал вид, что с ним ничего не происходит. Печати его щитов и иллюзий начали потрескивать и гнуться.       — Свободен, — холодной милостью отправил его прочь Ло Бинхэ, снова рассматривая лепестки. Старый вояка говорил, что снежные ирисы могут призвать Белую деву, хранительницу Бинвуан-шу, но кому могло понадобиться играть с ним подобным образом?       А точнее, кому хватило бы на это духу и наглости? Ведь все остальные уже давно гнили или в земле, или в одной из десятков камер — так почему бы не наполнить ещё одну, если подвернётся шанс?

***

      Министр Шан. Предавший лорд. Единственный по-настоящему занятый человек во всём императорском дворце после самого Императора.       Хомячий лорд тридцати трёх министерств, гули его подери.       Шан Цинхуа снимает с себя роскошное одеяние придворного слой за слоем, обнажая свою хрупкую человеческую суть. Распускает волосы. Гладит аккуратный гуань, подаренный ему Лордом Севера.       В бронзовом зеркале отражается истощённый человек без определённого лица и возраста. В этом и есть его нынешняя суть. Предавший лорд слишком дорого продал всё то, что так любил, и теперь он — лишь набор титулов и формуляров.       Даже «жених лорда Северных земель» не приближает его к нему настоящему.       Настоящий он, тот, что ещё когда-то звался Шан-шиди, плакал и срывал голос на пепелище Цанцюн, и этот крик всё ещё резонирует в его пустом теле.       Крик становится громче и обрастает знакомыми кошачьими интонациями, стоит ему посмотреть на Сяо Цзю. Конечно, с Шэнь Цинцю они никогда не были по-настоящему близки, но знание, что именно его руками был уничтожен его дом, убиты его боевые братья и сёстры, выкорчевана сама суть заклинательства — терзает его хуже яда.       Шан Цинхуа малодушно хочет воткнуть себе клинок в живот, но знает: ему не дадут довести дело до конца. Прошлые два раза не дали, и в третий — не дадут. Мобэй-цзюнь слишком хорошо его знает.       В подаренном гуане тонкая сетка оповещающих печатей, завязанных напрямую на Лорде Севера, и это как сигнал «Ты никуда от меня не денешься», радует и сжимает горло. Шан Цинхуа ведь на самом деле его любит. Тихо и незаметно, тлеюще, раз за разом жертвуя собой и другими, лишь бы остаться рядом.       Наверное, это всё-таки стало заметно. Наверное, малыш Цзю всё же правильно увидел возможно будущее. Шан Цинхуа ухмыляется сам себе: всё это слишком похоже на сюжет романа, который ему всегда хотелось написать.       Он заваривает себе чай из трав, прописанных дворцовым лекарем, чтобы успокоить его вечно метущийся разум и облегчить сон. Аромат плывёт по комнате, и в окошко лениво запрыгивает Ше’я, видимо, привлечённый им же. Белоснежный мех добавляет полутёмной комнате особого изящества.       Шан Цинхуа перебирает волосы и замечает седые пряди. В последние годы их становится всё больше, и прятать их под маскирующими печатями становится слишком затратно.       Шан Цинхуа разводит хну и проводит кистью по волосам — почти что закрывает трещины в посуде сусальным золотом. Это не починит его, но позволит пережить ещё какое-то время. Ему бы поспать, но это ему практически недоступно последние несколько лет.       Шан Цинхуа дремлет, пока ждёт высыхания волос, и полчашки чая выпивает безучастный к его горю Ше’я.

***

      — Госпожа поувядшая слива говорит, что нам стоит отвести Сяо Цзю в человеческое царство, если мы хотим научить его чувствовать ци, — старшая из сестёр Цинь, Цинь Ваньюэ, сделала небольшой глоток чая и подняла глаза на Лю Минъянь, танцующую с мечом посреди тренировочного зала. — Что думаешь?       В послеобеденной тиши было слышно, как в соседнем крыле стучат ножами повара, готовящие ужин, а в саду скрипят крыльями бурые венценосные цикады. Прекрасное время, чтобы занять Сяо Цзю уроками музыки, а двум старым сплетницам составить друг другу компанию. Они собирались так достаточно часто, и Цинь Ваньюэ даже распорядилась поставить диваны и чайный столик в углу любимого тренировочного зала Лю Минъянь.       Уравновешенные друг другом лень и трудолюбие, ум и физическое совершенство.       Деве Лю нравилось безмятежное выражение на лице лисицы в зелёных одеждах (какая-то из младших жён пыталась выделиться своим остроумием перед Цинь Ваньюэ, не смогла, разумеется, но прозвище осталось), а старшая сестра Цинь любовалась прекрасным телом вечно молодой воительницы.       Если бы не Ло Бинхэ, они вполне могли бы сойтись.       Тихая красота клинка и острый несдержанный язычок. Достойно романа о полировщицах зеркал, если бы кто-то осмелился его написать.       …хотя писал же кто-то паршивые книжки о танце двух фениксов, лорда Севера и мелкого хомяка.       — Ну так что? — через несколько минут напомнила о своём вопросе Цинь Ваньюэ, оставляя пустую пиалу.       — Я думаю, — Лю Минъянь сделала стремительный оборот, завершая танец, и откинула волосы с лица, — что Цю Хайтан права. Стоит хотя бы попробовать это сделать, раз уж здесь у него ничего не выходит.       — А ты не думала, что дело может быть в его нерасположенности к местным элементам? В конце концов, в демоническом царстве слишком много металла и земли, а воздуха и воды здесь практически нет.       — У кошака Цанцюн один из корней был воздушным, если я правильно помню. Но мы уже проверяли это, когда водили малыша Цзю по саду. Кварцевые пионы не улучшили его результаты, хотя они даже во времена нашего ученичества считались неплохим подспорьем для тренировок корня воздуха.       — Но… — Цинь Ваньюэ бросила на Лю Минъянь рассерженный взгляд, но та её перебила:       — Ваньюэ, послушай. Мы уже всё перепробовали, обошли каждый из элементов несколько раз. Дело не в них, уж что-нибудь из императорского сада должно было ему помочь — но не помогло. И тут остаётся только два варианта: или здесь слишком много демонической ци, которая мешает Сяо Цзю, или мы все — никчёмные учителя для него.       — И лучше уж первое, а не второе, да? — она откинулась на спинку дивана, а потом и вовсе позволила себе скатиться боком и лечь, подгибая ноги.       — Безусловно, — Лю Минъянь села рядом и погладила Цинь Ваньюэ по коленке, едва заметной под слоями одежд. — Главное, чтобы малышу Цзю это помогло.       — И император не прибил нас, если что-то пойдёт не так.

***

      Наступления ночи Ло Бинхэ ждал так же, как и свидания с Нин Инъин когда-то очень и очень давно. До подрагивающих кончиков пальцев, которых никто не видит. До сведённых губ. До проклятий солнцу, неповоротливо катящемуся к закату.       Когда надо, время всегда замедлялось до тягучей патоки. Например, когда чего-то хотелось. Или когда обезболивающее варево из редких трав Бесконечной бездны всё никак не начинало действовать.       Или когда вязкие кошмары, вызванные всё теми же травами, по началу никак не получалось взять под контроль.       Ло Бинхэ на самом деле умеет ждать. Просто зачем это, когда одно упоминание императора Троецарствия заставляло все его желания воплощаться в то же мгновение?       Настоящее ожидание стало теперь редким развлечением, и император смаковал его как изысканное вино. Мобэй-цзюнь, наблюдающий за ним, поджал губы и молчал. Он умел быть умным, когда на самом деле этого хотел — но только не рядом со своей игрушкой, министром Шаном. Там он всегда превращался в шута, едва подбирающего слова перед совершенно незаинтересованным в нём, как в мужчине, слугой, и это было даже смешно.       Старшие жёны, как знает император, тоже обожали следить за ними двумя. А тут ещё это предсказание малыша Цзю…       Воспоминание о загнанном взгляде пойманного мальчишка заскребло внутри ядовитыми когтями. Такими, которые одновременно готовы были и уничтожить, и защитить, почти так же, как и с шицзунем из воспоминаний. Из снов. Из другого мира. Ло Бинхэ разбивает свои мечты вместе с этими когтями, лелея искалеченные обрубки.       Кажется, ему давно пора была вернуться во дворец к дорогим жёнам, иначе кто-то может некстати пострадать. Император редко лакомился и мясом, и овощами в постели, но иногда блюдо стоило подавать под кровавым соусом.       Садящееся солнце окрасило небо алым, почти таким же, какими были его воспоминания и желания пару мгновений назад, и Ло Бинхэ понимает — пора.       Шальная улыбка, предвещающая смерти и увечья, долго не сходит с его уст, распугивая солдат и офицеров, и даже Ша Хуалин, уловив его настроение, решила не попадаться ему на глаза. Только с поклоном протянула букет снежных ирисов — кто он такой, чтобы самостоятельно искать их по всей округе? — и исчезла.       Жажда крови напополам с демонической ци устлала императору дорогу, пока он, степенно вышагивая по улицам вымершего Бинвуан-шу прямо к распахнутым городским воротам. Пальцы, непривычные к тонкой работе, ломали раз за разом хрупкие стебли, пока те не сложились в подобие венка — Синьмо на поясе полыхнул, призывая добавить к нежным цветам терновник, разбавить белизну лепестков алыми бусинами, но Ло Бинхэ прогнал видения прочь.       Вся его алкающая суть притихает, стоит ему сделать первый шаг на каменные ступени.       Воздух полнится тишиной и предсмертным покоем, когда он, император Троецарствия, непобедимый Ло Бинхэ, кладёт никудышную цветочную корону на плоский камень городской стены.       — Пожалуйста?.. — голос не его, а того заморыша, плачущего над телом приёмной матери, режет тишину.       Луна восходит, медленно и величественно, прекрасная в своём постоянном одиночестве. Восходит, такая же, как и он, всесильная в своих чертогах. Восходит и…

— Ну и зачем всё это было?

— Чтобы подарить надежду, вероятно. Мне показалось, это будет красивым жестом.

      — Всё-таки догадался? — искрящиеся звёздочками любопытства глаза приковывают его к полу и окрыляют одновременно. — Ты изрядно задержался. Но этот шицзунь не злиться.       …и решает дать ему шанс.       У Шэнь Цинцю перед ним расслабленная улыбка, нет увечий и тяжёлая супружеская печать, висящая на поясе и отдающая такой знакомой и чуждой одновременно ци. Это не его учитель, а того, другого Ло Бинхэ, плаксивого щенка, невесть каким образом сумевшего обратить на себя внимание этого невозможного человека в одеждах цвета цин.       — Здравствуй, шицзунь, — император склоняет голову в полузабытом и сладком движении. — Этот ученик просит прощения, что заставил себя ждать.       В отражении на начищенном клинке вздыхает и трёт переносицу Старик Мэнмо.