Когда подует восточный ветер

      — И что это было? — Шан Цинхуа перевёл взгляд со свитка с донесением на сидящих перед ним старших жён. Поднимательницы неба выдернули его с совещания по поводу подготовки Праздника середины осени, и он, безусловно, был благодарен им за то, что кипы бумаг и недовольные чиновничьи лица сменились на пирожные и очаровательных дам, но всё же ему на самом деле надо было работать.       — Это, — Лю Минъянь кивнула на стол, и её вуаль колыхнулась, — обещанная Сяо Цзю императрица.       — Как это понимать? — предавший лорд, ставший на мгновение удивительно похожим на себя прежнего, тогда ещё Шан-шишу, чуть ли не топнул от поднявшейся внутри ярости. — То есть, за несколько дней до возвращения император — да будет благословенен он и его правление! — просто сообщает, что он привезёт во дворец Императрицу, — он выделил голосом непривычный титул, — и просит подготовить ей соответствующий приём? Как это понимать?!       — Понимай как хочешь, хомяк тридцати трёх министерств, — старшая сестра Цинь, Цинь Ваньюэ, ухмыльнулась. — А подготовка всего этого действа ложиться исключительно на твои хрупкие мохнатые плечики.       — Ваньюэ, не выводи министра Шана из себя, — захныкала младшая сестра Цинь, Цинь Ваньжун. — То, что он единственный, кто в этом разбирается, не значит, что мы не будем ему помогать.       — Ты — поступай как знаешь, а лично я помогать не стану, ай! — Цинь Ваньюэ вскрикнула от внезапно обрушившегося на её голову подзатыльника от Лю Минъянь. — За что? Я всего лишь не хочу мешать господину хомяку выполнять его прямые обязанности.       — Я нажалуюсь на тебя Мобэй-цзюню, — холодно промолвил Шан Цинхуа, и воздух в комнате вдруг и правда стал на несколько градусов прохладнее. — А вы ведь не хотите иметь дело с разъярённым лордом Севера, о премудрая супруга Цинь?       — И не скрывает, что принял предложение о помолвке, посмотрите на него, — Цю Хайтан, в последнее время начавшая потихоньку вливаться в круг старших жён, подала голос. — Какой наглый хомяк. А что ещё за «премудрая супруга»?       — Это титул, который отличает сестрицу от меня, — Цинь Ваньжун гордо задрала носик. — Сестрица — премудрая супруга Цинь, а я — прекрасная супруга Цинь. — Иначе их было просто не отличить в документах и церемониальных речах, — пояснила Лю Минъянь госпоже поувядшей сливе. — Вот император и даровал им эти титулы, чтобы двух благородных Цинь не было.       — Разумно, — степенно кивнула Цю Хайтан, словно бы соглашаясь с мудростью императора, а потом добавила чуть ехиднее. — Но эта госпожа поспорила бы с тем, что для старшей супруги Цинь лучше всего подходит именно титул «премудрая». Точнее было бы «настырная».       Лю Минъянь дёрнула уголком губ, но под вуалью этого никто не увидел. Если госпоже сливе и было совестно входить в их круг, то сейчас начинало казаться, что она была в нём всегда. Цинь Ваньюэ уже было собралась отвечать, но споткнулась под раздражённым взглядом хомячьего лорда и впервые за долго время решила смолчать.       — И всё-таки, благородные супруги, давайте вернёмся к насущным вопросам, — Шан Цинцуа скрестил руки на груди. Подаренный лордом Севера гуань блеснул на свету, и тут же приковал к себе несколько пар любопытных глаз и скрытно призванных печатей для распознавания артефактов. — Кого именно приведёт император?       — Императрицу, — ответила Лю Минъянь тоном уставшей матери, объясняющей ребёнку очевидное по десятому кругу, и потёрла переносицу. — Ту самую, что предсказал малыш Цзю.       — Это никак не поясняет послание. Вы все поняли, о чём именно спрашивал этот министр.       — Увы, нам нечего тебе сказать, — Нин Инъин развела руками. — Единственное, что мы можем, послать весточку Ша Хуалин в надежде на то, что она пояснит нам ситуацию, но пока письма доставят туда-сюда, император уже будет здесь.       — И что нам тогда делать? Этот министр подчёркивает — нам, а не ему.       — Готовить самый шикарный приём, какой только возможно, — Цю Хайтан закурила, своей ци поджигая табак в длинной трубке, и откинулась на спинку дивана, — и молиться, чтобы это устроило императора.       — А покои? — предавший лорд сделал несколько пометок на бумаге. — Красные, свадебные? Или шикарно-обычные? Или вообще отдельный павильон? Или дворец?       — А у нас есть пустой дворец? — Цинь Ваньюэ переглянулась с Нин Инъин, та покачала головой. — Ну вот видишь, господин хомяк, варианты исчерпывают сами себя.       — Павильон хризантем в глубине сада сейчас пустует, — Цю Хайтан оглядела всех присутствующих печальными глазами. — Даосок перевели в Персиковой павильон в прошлом году, и с тех пор дом хризантем пуст. Может, его?       — Насколько этот министр помнит, павильон хризантем и правда никто сейчас занимать не должен, — Шан Цинхуа почесал черенком писчей кисти щёку и закинул в рот сладость: он опять не удержался в рамках «этого министра», полного благочестия и почтения, в компании старших жён, и это ему тут же простили. — А почему никто из вас, благородных супруг, туда так и не переехал? — молчание стало ему ответом. У всех были свои причины, начиная от глупых и заканчивая серьёзными опасениями по поводу бесчисленных младших жён. — Но это даже лучше. Императрица заслуживает отдельных от цветника павильон.       — Тогда эта Нин возьмёт на себя обязанности по контролю уборки и обстановки дома хризантем, — Нин Инъин поднялась со своего места. — Всё же, раз там уже год никто не живёт, стоит сменить мебель и украшения. А эта Нин знает вкусы императора лучше всех.       — Выставь в спальне коллекцию весенних гравюр, сестрица Нин, — расплылась в злорадной улыбке Цинь Ваньюэ и ловко увернулась от ещё одного подзатыльника. — Наш царствующий супруг очень уж их любит.       — Эта госпожа подумает, — и Нин Инъин с поклоном удалилась.       — Вам не кажется, что она начала нас избегать? — Цинь Ваньюэ оглядела присутствующих. — После появления малыша Цзю?       — Она всегда была такой, — Шан Цинхуа вздохнул, как делал всегда, когда погружался в воспоминания. — Заботливой, но не слишком, заинтересованной, но не до конца. Степенная старшая сестра, которая обо всём знает и всегда поможет, стоит лишь попросить, но ничего не делающая сама без крайней необходимости. Прекрасные черты, на самом деле, — он добавил совсем тихо: — именно её Шэнь Цинцю и прочил на место будущей горной госпожи, а совсем не Мин Фаня.       — Интересно было бы посмотреть на неё… такую, — вздохнула Лю Минъянь. Она помнила своего брата, блистательного Бога Войны в его лучшие годы, и даже отражение его образа, мельком касающееся Нин Инъин, взбудоражило её воображение. — Её бы тогда звали… А какое было родовое стихотворение?       — Если кто-то это ещё и помнит, то только она, — предавший лорд покачал головой. — Я даже не буду пытаться сейчас его прочитать. Всё что я помню о Цанцюн — это только бесконечные свитки таблиц и расчётов…       — Как будто твоя жизнь стала сильно отличаться от той, что была в секте, — Цю Хайтан выпустила последнее кольцо дыма и стряхнула пепел в выделенную под это шкатулку. — Ты как крутился тогда, так и делаешь это сейчас. Разве что на тебе другие одежды, колени ты преклоняешь перед императором, а не главой школы, и за плечом у тебя будущий супруг…       — Этот Шан никогда не преклонял колен перед главой Юэ! — вдруг вскинулся Шан Цинхуа, глядя прямо в глаза госпоже поувядшей сливе. — И если вас всех так забавляет тот факт, что лорд Севера открыто посватался ко мне, этот Шан просто возьмёт и разорвёт помолвку, чтобы никто из благородных супруг не думал о такой глупости.       — Ты не посмеешь, — Цю Хайтан усмехнулась. — Потому что по-настоящему любишь его. Слишком давно. Эта госпожа ведь права?       — Сестрица Цю, не донимай министра Шана! — воскликнула Цинь Ваньжун, подскочившая и схватившая госпожу поувядшую сливу за руку. — Это не та тема, над которой можно шутить. Никто же не издевается над твоей неудачной помолвкой с…       — Замолчи! — Цю Хайтан ударила младшую сестру Цинь по щеке. Звонкий хлопок повис в воздухе. — Мёртвое мёртвым, не поминай то, что было, когда ты ещё не родилась!       — Тогда не смей и ты травить своим ядом то, что ещё не умерло, — Цинь Ваньжун словно бы не обратила внимания на пощёчину и резко посерьёзнела: её напускная беззаботность лопнула, как мыльный пузырь. — Дай хоть чему-то хорошему случиться в этом проклятом дворце!       — Этот Шан очень благодарен прекрасной супруге Цинь за защиту, — Шан Цинхуа поклонился и стал собирать бумаги. — И всё же…       — Ваньжун права, — Цинь Ваньюэ вздохнула. — Мы можем шутить над тобой, хомячий лорд, сколько угодно, но если между вами с лордом Севера действительно что-то есть — ради всех богов, бывших и будущих, не упусти этот шанс.       — Этот министр благодарит благородных супруг…       — Пойдёмте, министр Шан, — Цинь Ваньжун снова напустила на себя радостный вид, только красный след на белой коже не давал ей быть такой же как всегда. — Эта Ваньжун поможет вам с бумагами, раз уж остальным благородным жёнам не до того.

***

      — Этот ученик просит прощения за свою дерзость, но как учитель здесь оказался? — Ло Бинхэ, император Троецарствия, склонил голову, словно он на самом деле всего лишь жалкий ученик, робеющий перед своим шицзунем. То, что он никогда не испытывал, когда сам был ребёнком. То, что безмерно восхищает его сейчас.       — Этот учитель не знает, — Шэнь Цинцю, другой, не-его, покачал головой и раскрыл веер. — Он со слугами проводил осмотр одной из сокровищниц и… оказался здесь. Император не рад приходу этого учителя?       — Нет, этот император счастлив увидеть шицзуня. Но не будут ли его искать?       — О, поверь этому старику, Он уже места себе не находит, — голос шицзуня потеплел, но вместе с тем и налился сладким ядом. — Но кое-что не даст ему найти этого консорта, если он сам этого не захочет, — Шэнь Цинцю погладил супружескую печать, висящую на поясе. — Чтобы всегда можно было отдохнуть друг от друга. Чувства притупляются, если не добавлять им остроты, верно?       — Учитель как всегда прав. Может ли этот… ученик пригласить его в свой дом, пока шицзунь гостит здесь?       — Не прибедняйся. Этот учитель признаёт все твои заслуги, поэтому нет смысла больше использовать слово «ученик». «Император» идёт тебе больше, — шицзунь, чужой, лощёный и привыкший дарить любовь, лёгким движением веера и тонкой улыбкой заставил всё внутри закипеть жаждой запереть его и никогда больше не выпускать из рук. Но — нельзя. Не после стольких лет. Не после стольких обещаний самому себе. — И я с удовольствием приму приглашение, если это не побеспокоит императора.       — Тогда позвольте ему пока проводить вас в покои здесь, в Бинвуан-шу, чтобы в ближайшее время отправиться вместе в столицу.       — Этот старик покоряется воле императора.       Какие сладкие речи! Синьмо на поясе загорелся алым и выпустил в воздух ци, обычно побуждающую многочисленных супруг терять разум от желания и похоти — но всё без толку. Чёрный диск печати на поясе не-его учителя легко впитал чужую силу, и даже кромка её не достигла Шэнь Цинцю.       — Императору интересно, что это за амулет? — шицзунь склонил голову набок и прикрылся веером. — Ведь император практически не отрывает от него взгляда.       — Этот не смеет настаивать на удовлетворении своего любопытства.       — Тогда, может быть, позже. Не выкладывать же карты на стол в одно мгновение.       Луна восходила над тёмным и гулким Бинвуан-шу. Сейчас, оставшись практически без жителей, он казался потусторонним, словно город призраков внезапно проступил на поверхности оставленных улиц. Аромат снежных ирисов, чей сок остался на пальцах императора Троецарствия, свежий, холодный и чистый, как первые сугробы, слегка кружил голову. Кружил так же, как и осознание того, что недостижимый ранее человек спокойно шёл рядом, словно всегда был здесь хозяином, держа в руках ничтожную цветочную корону, императорский подарок, а на его поясе покачивается подтверждение принадлежности.       Жаль, что не ему. Синьмо осветил дорогу пламенем своей обиды.       — Императору давно пора было вернуться во дворец, чтобы проклятый меч не свёл его с ума окончательно, — учитель покачал головой. — Как тебе удаётся его контролировать?       — Этот медитирует, — Ло Бинхэ фыркнул. — Сражается, пьёт жертвенную кровь и наслаждается девой Ша.       — И как помогает?       — Меньше, чем хотелось бы, — император вздохнул. — Хотя в начале похода работало лучше.       — Этот учитель понимает ничтожность вопроса, но… почему император просто не использует силу меча, чтобы перенестись во дворец, а утром вернуться обратно?       — Синьмо проще контролировать, если использовать его редко и только в бою. Кровь охлаждает его пыл, а перемещения в пространстве заставляют его чувствовать голод, который не утолить одной короткой ночью наслаждений. Разве у иного Ло Бинхэ не так?       — Так, но гораздо меньше, — учитель посмотрел на цветочную корону в своих руках, и его взгляд смягчился. — Мой Бинхэ гораздо меньше использует Синьмо, предпочитая ему обычные заклинательские мечи, а из-за малого количества прочих довольствий, этот имеет в виду кровь и весенние утехи, меч практически всегда находится в своеобразном забытьи под защитой печатей. Хотя иногда его жажда и прорывается.       …только многолетняя выдержка и умение держать лицо не позволили императору развить шальную картину, развернувшуюся перед глазами. Он клялся себе не прикасаться к недостижимому и пальцем, но фантазия была только его и ничья больше. Это всеобъемлющее чувства восторга от обладания им. Эта глубокая печаль от осознания лжи в своих мыслях.       Лёгкий шлепок веером по лбу вывел Ло Бинхэ из сладкого и болезненного транса.       — Что император успел надумать после слов этого старика?       — Ничего такого, что нельзя делать между супругами.       — Бесстыдник, — учитель позволил себе странную улыбку, посвящённую не столько человеку перед собой, сколько своему воспоминанию, но быстро вернул самообладание. — Твои жёны уже истосковались по тебе, как и ты по ним. Посвяти свои мысли этому.       — Пока мысли этого императора заняты только учителем, и он просит прощения за это, — Ло Бинхэ изобразил почтительный поклон, но быстро получил ещё один шлепок веером за притворство. — Этот думает, как лучше расположить шицзуня во дворце, чтобы ему не докучал крикливый цветник.       — Император боится, что этого старика смогут достать прекрасные девы? — учитель покачал головой. — Какого низкого он обо мне мнения. Этот учитель — всё ещё пиковый лорд Цинцзин, который ежедневно обучает адептов. Сладить с благородными супругами не станет для него большой проблемой.       — Этот имеет в виду другое, шицзунь. Светлые странствующие заклинатели уже давно стали для местных жителей… скорее дичью, чем учёными или войнами, если у них нет значительной протекции. Например, моей.       — И что ты предлагаешь?       — Вас нужно будет представить ко двору как одну из новых жён. После пира и официального представления ни у кого больше не будет вопросов, — император мечтательно вздохнул. — А в качестве платы этот попросит лишь возможность увидеть учителя в алом.       — Во-первых, я уже замужем, Бинхэ, — тон учителя стал мягким и тягучим, словно он объяснял что-то ребёнку. Или своему нерадивому супругу, когда тот начинал канючить. — А во-вторых, как ты собираешься скрывать тот факт, что этот старик вообще-то мужчина? И не просто мужчина, а тот, кто носит лицо Шэнь Цинцю, которого ты растерзал в Водяной тюрьме?       — Учитель всегда подмечает все тонкости, — Ло Бинхэ почувствовал разлившееся внутри спокойствие от ощущения, что кто-то иной, помимо него, может контролировать ситуацию, даже если его руками. — Этот применит все свои силы, чтобы подготовить достойный артефакт, чтобы изменить голос и черты внешности шицзуня, а также найдёт подходящие одежды, чтобы изменить фигуру.       — Соизволь не перестараться в своих поисках, несносный мальчишка, — учитель щёлкнул веером, прикрывая лицо. Кажется, его всё-таки слегка смутила мысль о возможном карнавале. — Если лицо и тело ещё можно достаточно быстро изменить артефактами и одеждой, светлую ци замаскировать, то у тебя будет задачка «со звёздочкой», — он хмыкнул. — Что ты собираешься делать с печатью? Снимать её нельзя, иначе Он тут же меня отыщет, но это не самое главное, — Шэнь Цинцю погладил амулет на поясе. — Мой драгоценный супруг-паникёр настоял, чтобы в мои щиты был вписан титул и соответствующая ему защита. Иначе говоря, стоит кому-то из твоих жён напасть на меня или провести детальное изучение моей ци, как обманка тут же вскроется.       Они остановились у ярко освещённой резиденции градоначальника, где нынче располагались покои императора. Шэнь Цинцю спрятал цветочную корону в цянькунь и посмотрел на не-своего ученика, словно ждал его ответ на занятии. Тёмная императорская ци на мгновение сорвалась с поводка, но тут же была взята под контроль.       Бесстыдник.       — Тогда всё гораздо проще, учитель, — облизнулся император. — Я представлю вас не как очередную жену, а как свою императрицу. И с высоты трона мы вместе посмотрим, что они будут делать. Достойное развлечение для вас, не так ли?

***

      — Сяо Цзю, пожалуйста, повтори приветственный поклон ещё раз, — старшая сестра Цинь, Цинь Ваньюэ, полулежала на диване в тренировочном зале, наблюдая, как малыш Цзю в очередной раз преклоняет колени в раболепном движении. Лю Минъянь снова поправила его плечи.       Какое лицемерие, ради всех богов…       — Нам нужно, чтобы император… и императрица точно приняли тебя. А для этого нужно соблюсти ритуал.       Цзю промолчал. Он так и не рассказал им, прекрасным дамам, приютившим его, какое именно будущее их ждёт. Пустой дворец, пропитанный ядом, гулкие коридоры, усыпанные вытвой, и его собственные чёрные пальцы, чёрные губы, чёрный язык — отравляющие их обожаемого императора.       Императора, радостно позволяющему ему это.       Крах Троецарствия, захлёбывающегося своей бесконечной силой, пока тонкие губы, окрашенные киноварью, шепчут свои новые капризы.       Прекрасные дамы, растящие его, совсем скоро станут смотреть на него с презрением. Он, уже не их очаровательный Сяо Цзю, а некто новый, манящий и ужасающий, займёт их место и уничтожит его.       Цзю снова повторяет поклон и звонкое приветствие, получая одобрительный кивок от Цинь Ваньюэ и ласку от Лю Минъянь. Он справится. Отыграет свою роль от и до, лишь бы спасти их, заточённых в душном саду, даже если придётся силой выгнать их вон.

***

      Мобэй-цзюнь неодобрительно наблюдал, как Ша Хуалин раненым тигром мечется по гостиной, ожидая возвращения царствующего супруга. Как изводится, расцарапывая острыми ногтями собственные предплечья; как садится на подушки и тут же подскакивает; как играют на свету ещё вечно звенящие колокольчики.       И вся она: шумная, яркая, пылающая — раздражает его до зубовного скрежета с первого мгновения из знакомства, когда на очередном собрании демонических лордов их отцы представляли бывшему императору своих наследников. Дева Ша не понравилась ему ещё тогда и всё ещё не нравилась сейчас.       Но он молчал и только наблюдал за ней, будучи полностью погружённым в свой разум.       Ша Хуалин была единственной из всех старших жён, что принадлежала к демоническому роду, но именно то, что должно было роднить её, госпожу Юга, с ним, лордом Севера, буквально сводило их общение на нет. Любая из прочих благородных супруг была, на взгляд Мобэй-цзюня, гораздо лучше неё. Но у императора была своя воля, и во все походы он брал двух своих лучших генералов.       Приходилось смиряться.       Смиряться и думать о чём-то хорошем. Например, как скоро будет миграция хрустальных драконов. Или чем занимается его единственный человеческий министр. Его теперь уже точно жених.       Шан Цинхуа был рядом последние несколько десятилетий, и за эти годы успел не только превратиться из никчёмного заклинателя, чахнущего над бухгалтерией, в настоящего лорда, правую руку властителя Севера. Прекратил вздрагивать, замечая перед собой демонов. Отказался от прошлого, уничтожив его своими руками, и принял будущее. Даже если ценой собственной души.       Мобэй-цзюнь ещё помнит, когда, после падения Цанцюн, Шан Цинхуа вернулся к нему совершенно не похожим на себя прежнего, живого и склочного, тёплого. Тогда он разбился, похоронив всё, что когда-то ему было дорого, и вернулся к своему королю практически куклой.       Мобэй-цзюнь тогда разбился вместе с ним. И следующие несколько лет упорно кутал своего человека — кажется, страсть императора к хрупким людям оказалась чрезвычайно заразной — в свою неумелую и грубую заботу. В работу. В подарки, каждый из которых так и не достиг адресата, ведь его человек раз из раза считал, что это всё — очередная прихоть или приказ его господина.       Шан Цинхуа работал на износ: занимался делами Севера, взял на себя многие дела дворца, стал важной частью Троецарствия, пропади оно пропадом — и так и не понял, что то единственное, что не давало ему совсем скатиться в пропасть, и было причиной его падения.       Мобэй-цзюнь однажды уже выхватывал из его рук клинок, направленный в сердце, и перехватывал фиалы с ядом. Мобэй-цзюнь знает, что у его человека нет желания жить. Знает. Но не может выпустить его из рук.       Знает, что Цинхуа, его очаровательный Цинхуа, прячет седые пряди, пьёт тонизирующие пилюли и работает, не жалея себя и видя только в этом своё спасение. Знает, что его Цинхуа на самом деле любит его — страшного лорда Севера. Знает, что никуда они друг от друга не денутся.       Знает и делает тот последний шаг, что остаётся между ними — дарит родовой гуань, предложение о помолвке чтобы потом получить возможность забрать, увезти, спрятать на краю света единственное существо, которое ему дорого. Эгоистично по-драконьи запрятать в пещеру, что обвиться кругом и нежить, нежить, нежить, пока не уйдёт из светлых глаз тёмное желание умереть.       Шан Цинхуа принимает гуань. Принимает — и улыбается. Почти как тогда. Мобэй-цзюнь чувствует, как внутри прорастает надежда.       Будь проклято Троецарствие, да благословят тебя бывшие боги на быструю тихую смерть.

***

      Госпожа Мэйинь прибыла так быстро, как только смогла — даже девочки из её цветистой свиты слегка задыхаются, когда вытягиваются по струнке перед скучающим императором. В его глазах — поволока и редкое отсутствие заинтересованности, хотя по полу тянулись нити его тёмной ци, пульсирующие, как мужское естество в умелых руках её чаровниц.       Госпожа Мэйинь улыбнулась, призывно и сладко, как и всегда; склонилась в глубоком поклоне, выпячивая открытую грудь: работало безотказно всегда. Но не сейчас.       — Есть работа, — громыхнул голос императора по приёмной зале. Светлая комната словно бы наполнилась тяжёлым смрадом, вынуждая клониться ниже, практически падая на колени. Госпожа Мэйинь растянула губы ещё сильнее. — Нужно кое-кого принарядить.       — Кого император желает, чтобы эти ничтожные одели? — девочки за её спиной заволновались, в воздухе пахнуло страхом. Одевать можно кого угодно и как угодно. В шёлк и парчу, в золото, в каменья. В кровь и кишки. Госпоже Мэйинь не хотелось марать руки, совсем недавно переставшие пахнуть кровью.       — Меня, — практически из воздуха выступила вперёд тонкая мужская фигура. Светлый заклинатель. Девочки за спиной в то же мгновение прикипели к нему взглядом, сглатывая сухую слюну. Госпожа Мэйинь не видела смысла их винить: они все так давно не пили светлой ци, что практически забыли её вкус. Лица заклинателя не видно, его явно скрыли под мощной печатью, но то, что она позволила видеть (ясные зелёные глаза, нежная улыбка, острые скулы) заставляло сердце биться чаще. Воспоминания о давно ушедшем ударили в голову похлеще хорошего байцзю. — Император говорил обо мне.       Император улыбнулся, оглаживая взглядом укутанную в светлые тона фигуру заклинателя:       — Сделайте его неотличимым от женщины. Справитесь — награда вас не разочарует.       В улыбке императора — обещание, угроза и наслаждеие. Госпожа Мейинь с поклоном приняла задание — девочки за её спиной склонились тоже. Заклинатель обернулся к императору.       Кажется, их снова впутали в тонкие нити политических интриг. Как хорошо, что это уже не первая такая их игра.

***

      Когда Цзю просыпается в этот раз, вокруг него нет ни волшебного дворца, ни тёмного сада, куда он уже несколько раз уходил, нет. Он всё ещё в своей комнате, закрытый ото всех, кроме, пожалуй, Ше’я.       Он под кроватью. Снова. С подушкой в руках, в самом углу, где темно и тихо, и так приятно пахнет деревом. Что ему снилось, Цзю не помнит. Да это и не так важно. Внутри спокойно и тихо, значит, ничего важного сновидения не принесли. Иногда это хорошо.       Цзю практически привычно закрывает глаза и пытается ощутить ци вокруг себя: почему-то все благородные супруги наперебой просили его это делать — и впервые внутри что-то отзывается, тонкой золотой ниткой протягивается сквозь вены.       По кроватью на несколько ударов сердца становится светло. И в этом свете отчётливо видно новую надпись, выложенную из мелкого сора.       «Два дня».       Цзю вздрагивает, но не отстраняется. Совсем скоро ничего нельзя будет отыграть назад.