счастье любит тишину и ненавидит андрея князева

в свете софитов они выглядели слишком правильно, так, как выглядят люди, что находятся на своём месте. это было действительно их место. они стремились к публике, а публика не заставила себя долго ждать. андрей часто задумывался над тем, что бы было с ним и ребятами, если бы они никогда не встретились. вероятнее всего, люди никогда бы не узнали о них, может быть, "контору" знали бы, да, но только в очень узких кругах, так, между собой. как и андрея. но никогда бы они не нашли своё место в этом мире. определённо нет. андрей бы бегал по подработкам или учился там, куда его послали бы, хотя, собственно, именно это он и делал в реставрационке. миха сторчался бы, однозначно. балу, может быть, никогда не встретил бы машку и блядствовал бы. машка бы подрабатывала скрипачкой в каком-нибудь подвальном баре, пытаясь выжить в отношениях с очередным манипулятором. их бы раскидало по питеру.. задумываясь об этом, андрей испытывал подкатывающий к горлу комок, просящийся наружу. ему было тошно, просто тошно знать, что если бы не сама матушка-судьба, он мог бы остаться без них. а они бы без него. очередной поток загубленной молодёжи. он крутит головой, оборачивается и видит их. они рядом. уголки губ предательски ползут вверх. юбка маши разлетается по воздуху в красивом танце, её локти отставлены в стороны, рука со смычком нежно скользит. балунов обхватывает своими ручищами гитару, голый по пояс. потряхивает выжженными белыми волосами, чуть не прикладываясь спиной к своей девушке. пальцы его перебегают с лада на лад, проезжаясь по грифу. поручик выкладывается на барабанах, иногда проворачивая сквозь пальцы палочки. его корпус то склоняется, то отдаляется от тарелок. яшка стоит за спиной михи, то разворачиваясь к щиголёву и обмениваясь с ним улыбкой, то поворачиваясь к залу и принимая серьёзный вид. пальцы слоняются по струнам, резво перебегая с одной на другую. а сам миха.. андрей столбенеет моментально, лишь завидев привычную и до томной боли в груди родную копну волос, мотающуюся из стороны в сторону. горшенёв словно в задницу ужаленный носится по сцене, корчась и изображая на лице очередную гримасу. но на самом деле, он до безумия красив. для андрея он будет самим очарованием. да, горшка сложно назвать восьмым чудом света, но для князева он слишком прекрасен, слишком по-домашнему тёплый и милый. такой, что хочется сгрести его в объятия и не выпускать из обезумивших рук. не те мысли посреди концерта, ой, андрюш, не те. тошнота подкрадывается как-то слишком незаметно. в первые минуты андрей лишь отмахивается, думая, что это накалившийся в зале воздух давит, зажимает голову и не позволяет кислороду пробиваться к мозгу. проходит ещё несколько, воздух из лёгких выбивается окончательно. он пулей слетает со сцены, пытаясь в панике настигнуть ближайший санузел. все кругом оборачиваются, то ли в усмешке, то ли в искреннем беспокойстве и недоумении. князев успевает. склоняется над унитазом, его буквально сгибает. по ощущениям — выворачивает все органы. давно ему не было так плохо. голова идёт кругом, на лбу выступает холодный пот. жмурится. стенки горла саднят. маша прибегает спустя пару минут. она опрашивает свидетелей, стоящих на её пути, выхватывает бутылку воды и находит андрея в скрюченном состоянии. нежные черты лица искажаются в испуге. — андрюш, андрюшенька, ты как? — девушка приземляется на колени рядом с опустившим голову на руки, обхватывающие ободок унитаза, князевым. тот в состоянии "ни рыба, ни мясо" лишь пальцем шевелит, пытаясь выказать, что в норме. но тошнота не исчезает. он заходится в новом позыве. скрипачка зажимает нос, пытаясь коснуться чужого лба. она ладонью придерживает спавшую на мокрый лоб светлую чёлку. первый концерт спустя месяц застоя. выдался на славу, ничего не скажешь. князев не в состоянии думать, его ломает, руки подрагивают в слабости. ничего не хочется, только домой, в душ и в кровать. ещё воды. из зала улавливает хлопки и бушующее море голосов. очевидно, поклоны. они с машей не выходят, андрея перекручивает будто он в ломке. слишком плохо. ребята, поклонившись несколько раз, уходят со сцены. горшенёв первым делом отыскивает машу и поникшего андрея. — такой охуительный концерт был, андрюх, что ж тебя так скрючило-то.. мне одному пришлось вывозить. — миха тяжко вздыхает, а сам на колени рядом присаживается, делая глоток воды из прихваченной со сцены бутылки. он смотрит на развалившееся тело князева и пытается не выдать своего волнения. князю плохо — горшку не лучше. так всегда было. наконец, всё заканчивается. андрей откидывается спиной, что промокла и насквозь промочила футболку, на грудь сидевшего справа горшка, буквально глотая воздух. миха спокойно вытягивает ноги, укладывая князева на себе так, чтоб тому было удобнее, а тот и не сопротивляется. маша трясущимися от испуга руками протягивает горшенёву бутылку воды, тот откручивает крышку и подносит горлышко к чужим пересохшим губам. светловолосый пьёт немного, пытаясь прийти в себя. он чувствовал себя слабо и беспомощно, но в руках, что сомкнулись вокруг него, ему становилось определённо лучше. миша не часто позволял себе вот так при ком-то обнимать друзей, но ситуация критическая. да, андрей не умер, но вызвал определённую степень испуга. — мышь, звякни, я увезу его домой. князев слишком быстро и непонятно для самого себя оказался поднятым на чужие руки и вынесенным из неприятно пахшего санузла в коридор. остывший лоб прижался к плечу, а глаза в слабости закрывались. что только что произошло? миша обеспокоен не меньше друга. он, опоясанный чужой сумкой, быстро принесённой машей, сажает князева в такси, садится рядом, укладывая чужую голову на своё плечо, уставляясь в окно, хотя в голове полно мыслей. наверное, обычное отравление. или давление подскочило. или что-то ещё произошло. но главное его в целости и сохранности доставить в кровать, а завтра уже полегчает. полегчает ведь, да? андрей в слабости еле-еле передвигал ногами, миша помогал ему идти по лестнице, перекинув чужую руку через своё плечо и расположив широкую ладонь на талии, придерживая. ключи от квартиры обнаружились быстро. буквально затащенный туда князев сразу же рухнул на пороге. он будто был в самом худшем состоянии опьянения. благо, рядом был трезво мыслящий горшок, который тут же разулся, снял ботинки с товарища и, вновь подняв на руки, потащил его к кровати. светловолосому кроме мягкой подушки, стакана воды на стоящем рядом с кроватью стуле и ведёрка под рукой ничего не нужно было. разве что, утешительные объятия. но он так быстро отключился, что даже не успел пожалеть о неозвученной просьбе. а миха сел рядом на кровати, вздыхая и тут же набирая мышке, чтоб сказать, что всё в порядке, они добрались в цельности и сохранности. часть его, старательно игнорируемая, хотела бы прилечь рядом, заграбастать в медвежьи объятия и немного отдохнуть, но тут же следом он видит множество пропущенных от анфисы. набирать ей сейчас совершенно не хочется. непредсказуемость девушки оставляла без сил совершенно. но лучше отзвониться, чтоб не волновалась, мало ли. и он звонит, уйдя в другую комнату и приоткрыв дверцу, ведущую на балкон. — мишенька, ты где? концерт закончился час назад, почему ты до сих пор не вернулся? — фис, тут с андрюхой беда, ему поплох.. — девичий визг резко оборвал его. — опять ты со своим андреем возишься! когда ты уже отлипнешь от него? разве у тебя нет кого-то важнее этого ущербного? я, к примеру? — давай дома поговорим, спокойно, я ругаться сейчас с тобой не буду. — нет у тебя больше дома. ты же постоянно у него, так и живи с ним! — миха отодвинул телефон от уха. — пусть он тебе и готовит, и стирает, и убирает, и ебись с ним заодно, ну а что, вы же с ним такие друзья закадычные! — ты что несёшь-то, дура? слышишь себя, нет? успокойся, сейчас прие.. — связь оборвалась. — сбросила, сучка. мишу не трясёт. и даже не злит. разве что капельку. он с тяжёлым вздохом заходит в комнату, где спит андрей. тот закутался в одеяло, свесив руку, едва касаясь пальцами ведра. вид у него сейчас такой расслабленно-уставший, волосы слегка растрепались, прилипая к одеялу. мише бы так хотелось прилечь рядом, выкинуть к чёртовой матери этот телефон, эту женатую жизнь, остаться здесь с ним. горшок даже не знает, чем объяснить такое притяжение к этому человеку. но один его вид внушает уверенность в следующем дне, ослабляет ту самую натянутую струну внутри. темноволосый хочет коснуться этих прядей, убедиться в отсутствии температуры ладонью, прижатой ко лбу, но он в силах только развернуться, надеть ботинки и закрыть за собой дверь, следом спрятав ключ под коврик перед квартирой. он спускается по лестнице, думая, что ещё не поздно вернуться. но дома его ждёт она. та, ради которой он готов был на всё в этом мире. ключевое — был..

× × ×

андрея тошнит постоянно, где бы он ни был и что бы он ни делал. он вечно хочет спать, хотя высыпает свою норму, и даже находит себя в состоянии слабости, совершенно не желая что-либо выполнять по дому. репетиции даются ему тяжко, он то серьёзно опаздывает на них из-за собственной рассеянности, то просто не доходит, останавливаясь на этапе сборов. слишком тяжело ему всё даётся в последнее время. вдобавок заболел на днях, заходясь в кашле и перемещаясь по квартире перебежками — от кровати до туалета. двери его квартиры закрыты и никого не впускают. маша и балу пытались к нему пробиться и узнать о его состоянии, но им оставалось лишь звонить, и то, будет удача, если андрей возьмёт трубку. рутина сменилась другой рутиной, не менее щадящей. его выворачивало несколько раз на дню, а когда он мог спокойно отлежаться и перевести дух, то проявлялся насморк и кашель, которые нужно лечить аптечкой, находящейся на кухне. в общем, для князева всё это было что-то вроде шоу, которое он однозначно назвал бы "забег". миша звонил ему, но всё время эти звонки прерывались анфисой, которая внезапно решила устроить медовый месяц, лишь изредка позволяя уходить на репетиции, на которые горшенёв естественно опаздывал. ситуация в группе не ладилась, никому такое поведение обоих солистов не нравилось, но если у князева была ещё более менее уважительная причина, то горшка не понимали, но молчали. никто не выказывал своего неодобрения лишь завидев утомлённый взгляд и резко проявившиеся скулы. он изводился собственной женой, которая считала, что чрезмерный контроль — лучшее решение. да и миха хорош, неважный из него вышел муж. лучше б не женились вовсе. андрей не следил за ситуацией. он был слишком озабочен собственным состоянием и, по мере возможностей, доведением текстов до идеала. совершенно не осознавая, через что ему придётся пройти спустя несколько дней. а спустя несколько дней на пороге объявилась маша с тревожной улыбкой на лице и пакетом продуктов. именно в этот момент андрей зашёлся очередным приступом тошноты. они сидели друг напротив друга в туалете, спинами упираясь в стены с потрепавшимися обоями. с потолка свисала одинокая лампочка, еле-еле освещающая узкую комнатку. — андрюш, ты не хочешь сходить к доктору? мы с сашей можем помочь, сходим вместе с тобой, вдруг что-то серьёзное. — девушка держала что-то в руках, натянуто улыбаясь. она надеялась на чужое благоразумие. — я не вылезу отсюда никогда, видимо. меня постоянно тошнит, я постоянно хочу спать, нет сил никаких. это какой-то новый круг ада. сначала амнезия любви всей моей жизни, затем его женитьба, теперь это. — князев говорил сипло, с отдышкой, пытаясь сдерживать рвотный рефлекс, но очень раздражённо. — может отравление какое-то? ты что ел тогда, помнишь? или пил? — да не помню я уже. не знаю, может, правда отравление. машуль, я правда хер знает.. — ..а может.. — девушка затихла в нерешительности, отведя взгляд. — что? — глаза князева слабо впились в неё в ожидании. голова с каждым мигом тревожно трескалась. в ладони светловолосого оказалась маленькая вытянутая коробочка. девушка встала. — не пугайся, пожалуйста. просто сделай, как написано в инструкции, я дверь не буду закрывать до конца, позови, если что. — маша вышла за дверь, прикрыв её. она приложилась к стене, жмуря глаза. ей было страшно, на самом деле, но это была вынужденная мера. андрей медленно раскрывает ладонь, смотрит на вещь и прикрывает рукой распахнутый рот. нет. этого точно не может быть. нет. зачем? он судорожно раскрывает коробочку, пытаясь вобрать с каждым вздохом всё больше и больше в себя воздуха. лишь бы не заплакать. нет. у него точно отравление. это не может быть. нет. а если да? что с ним будет? что с ними будет? — андрюш, не паникуй, просто сделай, как сказано. ему тяжело даётся концентрация на тексте. еле-еле он привстаёт, упираясь тут же плечом в стену, припускает домашние штаны с трусами. всё делает, как сказано маленьким шрифтом на белёсой бумаге. присаживается в таком же состоянии на ободок унитаза, в ожидании замирая. видеть результат не хочет. — он один? — сглатывает, не в силах смотреть вниз. — нет, я купила ещё два. на всякий случай. — маша не силится войти и посмотреть на друга, понимая, насколько он разбит. но это было единственным вариантом после отравления. тест на беременность. андрею. тяжёлый вздох, взгляд вниз. андрей привстаёт на дрожащих ногах, подтягивает трусы и штаны, выходит. — маш, посмотри. я не могу. я боюсь увидеть.. — две..? — в девичьем голосе едва скрываемое удивление. — да. — солнышко, тут две полоски.. — да. стой, что? — их две, андрей, две полоски. давай сделаем оставшиеся? вдруг, он ошибается. андрея как водой окатило. он забирает тест у девушки, смотрит стеклянными глазами на квадрат, в котором одна ярко-красная, а вторая вырисовывается бледно-красная. не может такого быть. князев на предложение подруги лишь кивает головой, не в силах поверить в это. он во что угодно бы поверил, только не в это. все три теста лежат на кухонном столе. андрей трясущимися руками пытается удержать кружку, небольшими глотками потягивая чай. он отказывается в это верить совершенно. от кого он залетел? от лучшего, блять, женатого друга с полнейшей пропастью в памяти, который не питает к нему никаких чувств помимо глубоко братских, а ебёт только по личным для андрея праздникам, когда в голову что-то серьёзное ударит. отличный набор для будущего родителя. да какого к чёрту родителя? а какой родитель будет андрей? да никакой.

какой же это тотальный пиздец.

а что будет в группе? если раскроется? нет, ребята отнесутся с каким-никаким пониманием, но.. а михе-то и в глаза смотреть страшно. господи, только не это. если он с ним столкнётся, то просто на месте умрёт. и даже не образно говоря. князев бы так хотел сейчас раствориться, провалиться под землю, сделать что угодно, даже проснуться, лишь бы не находиться здесь в этом положении. — андрюш, нужно к врачу, на узи сходить, узнать, какой срок. может, ещё не поздно что-то сделать. — парень глубоко вздохнул, пытаясь прийти в себя. — я не решусь на аборт, маш. если это даже выход из сложившегося пиздобразия, я этого не сделаю. это мой ребёнок, моя ответственность. — голос звучит глухо, неуверенно, но за андрея будто кто-то говорит, он совершенно не мыслит. — может, тесты ошибаются.. — три подряд? нет, мы могли бы скупить хоть все аптеки питера и обоссать каждый угол, но я почему-то уверен, что они выдавали бы одно и то же. кажется, это теперь факт. я залетел. — тебе сейчас не стоит нервничать, пойди, поспи немного. я позвоню саше, завтра сходим в поликлинику. — у девушки в глазах мольба, её нежная ладонь легла на чужую подбородок, заставляя посмотреть на себя. князев на это лишь вздыхает, ставит кружку на стол и приподнимается. лучшее лекарство от навалившегося стресса — сон. он даже не в силах противиться тому, что будет знать балу. возможно, это к лучшему. балунов всегда трезво мыслил, в какой бы ситуации или в каком бы состоянии он не был. сон накатывает быстро. — сашуль, мои опасения подтвердились. приедь, пожалуйста. завтра вместе его сводим. — что? машуль, погоди, он всё таки..? — да. теперь у нас ещё одна головная боль. — девушка слабо улыбается, чувствуя из трубки такие нужные ей сейчас спокойствие и уверенность. — жди. привезти что-нибудь? — захвати щётки и из одежды что-нибудь. я думаю, нам придётся здесь остаться. нельзя его бросать сейчас.. — хорошо, скоро буду. люблю тебя, мышонок. — и я тебя.

× × ×

андрей стоял перед дверью, за которой, в сути своей, должна была решиться его судьба, но сам он решиться не мог. жевал губы, нервно переплетал пальцы, еле-еле держался на дрожащих ногах. будто школьник перед сотой пересдачей или перед мамой с двойкой в дневнике за поведение и вызовом родителей в школу. в общем, князев ссал входить. мышь с балу стояли рядом: девушка сжала кулачки и поддерживающе улыбалась, саша же во все глаза ожидающе смотрел на друга. — долго стоять будешь? — широкая ладонь прилетела в спину. — давай уже, шагай, герой-любовник. — саша.. — маша очень зло посмотрела на своего молодого человека, так зло, казалось, она его тут же на месте и прихлопнет. — ну а что он яйца-то мнёт? князев выдохнул и толкнул дверь. он оказался в неуютном кабинете, где сидела не самой приятной наружности женщина. стоило её очкам сверкнуть, как у парня вышибло весь воздух. он хотел быстрее исчезнуть и никогда здесь больше не появляться. чем больше он боялся, тем ему самому было и хуже. однако, ничего страшного с ним не сделали. единственной страшной вещью для него оказалось подтверждение. — срок у вас пять-шесть недель.. — женщина тяжело посмотрела на юношу, — ..всё у вас хорошо. беременность запланированная? — нет.. — юноша сглотнул. ему показалось, что очень громко. — если задумываетесь об аборте, то.. — не задумываюсь, но.. — смотреть в глаза этой женщине было невыносимо, поэтому андрей уставился в потолок, — до какого срока можно будет сделать аборт? — до двенадцати недель, — она поправила очки, съехавшие на кончик носа, — что ж, если вы решите оставить ребёнка, вам нужно будет встать на учёт, сдать анализы, затем, в сроке от одиннадцати до четырнадцати недель придёте на скрининг, узнать о наличии или отсутствии патологий у плода. андрей вышел на таких же дрожащих ногах из кабинета, поправляя одежду. тут же на него налетели друзья. — ну, что там? — балу уставил руки в бока. — нужно встать на учёт, сдать анализы, потом прийти на.. ладно, просто прийти, чтоб патологии выявить. — срок какой? — саша выглядел как мама, пытающая своё чадо. — погоди ты, — мышка отмахнулась от него, — ты всё таки решился оставить? — думаю да, — впервые за эти дни голос андрея звучал ровно и уверенно, — срок маленький, пять-шесть недель она сказала. — ладно, бедовый, — шура приобнял друга за шею, — пойдём тебя домой увезём. ты подумай ещё, всё таки, ребёнок дело такое.. князев впервые улыбнулся, обнажая зубы. он не до конца был уверен в своём выборе. его всё ещё мучала тревога по всему этому поводу. но так или иначе, он чувствовал силу извне, будто этот выбор действительно верный. хотя обдумать решение ему ещё предстояло, несколько раз, всё до мелочей.

× × ×

парень заперся в собственной квартире, теперь уже точно никого не пуская, никому не отвечая, молча сидя за письменным столом, обхвативши руками голову. единственная, кто к нему смогла пробиться, это мама. андрей и не мальчик уже, он вполне себе взрослый парень, работающий, способный снимать квартиру на свои же деньги, способный себя самого содержать. но признаться родительнице в подобном казалось ему самоубийством. и это он ещё к михе не пошёл душу изливать. но мама отреагировала очень тепло. она мечтала о внуках, не думала, конечно, что сын ей сам в подоле, как говорится, и принесёт, тем не менее, рада она была точно. но, услышав полную картину, как выразилась она сама "репина "приплыли"", от радости у неё ничего не осталось, лишь сочувствие и материнское щемящее сердце. женщина предложила сыну один вариант. неподалёку от питера есть деревушка, в которой у них от бабушки андрея остался небольшой участок. за домом как раз и следить-то некому особо, а так, ближе к природе, отличный вариант избегания проблемы, интровертный рай. в общем, осталось только собрать вещи и с концами уехать. единственная загвоздка — как сказать об этом группе. особенно мише. они же с мишкой никогда не разлучались со время знакомства. никогда и ни разу, даже в ссорах держались рука об руку. а тут.. андрею ведь придётся на долгий, длящийся вечность, срок уехать, ни с кем не пересекаться, никак не выдавать своё местоположение. в глубоком одиночестве существовать в отрезе от цивилизации. в отрезе от горшенёва. тяжело. слишком тяжело. но решение, почему-то, далось очень легко. никакого аборта, только берёзки, ранние рассветы, холодная речка неподалёку, андрей, лялька, собака. и никого больше. как бы больно не было, это единственный выход сохранить всю канонаду с беременностью в тайне. единственный выход, который требует серьёзных жертв. и князев оказался готов на эти жертвы, в удивлении от самого себя. слишком решителен он стал в последние дни. от череды мыслей пробудил повторяющийся раз за разом звонок, который андрей взял спустя десять пропущенных. — да, маш? — это балу. тут такая ситуация.. — светловолосый сквозь динамик чувствовал, как шурик чешет задумчиво в неловкости затылок, — в общем, мишаня напился, он у нас, стонет как хочет тебя видеть. — сань, ты же понимаешь.. — я-то всё понимаю, только попробуй это горшку, да ещё и в жопу пьяному, объяснить.. — тяжкий вздох с обоих концов, — приедь, пожалуйста, ненадолго. а то соседи скоро вызовут наряд, тут подумать можно, что мы его убиваем. андрея долго уговаривать и не надо. он для мишки самое сильнодействующее успокоительное, это общеизвестный факт. где бешеный горшенёв, там и вечное его отрезвляющее в виде князева. парень надевает, что находит в шкафу неровно лежащим, на скорую ногу натягивает кроссовки, тут же выбегает из дома. найти машину труда не составляет. и вот, мокрую трассу ночного дождливого петербурга украшает жёлтая машина. он едет на заднем сидении, вглядываясь в капли, оставленные на стекле, и думая про себя, как ему обходиться с лучшим другом. как в глаза ему смотреть.. слишком быстро он согласился. но когда речь идёт о нём — усидеть сложно. андрею даже кажется без кажется, что он бы сунулся куда угодно, лишь бы мишка рядом был. он бы примчался к нему когда и куда угодно. это ли не любовь? невесело об этом думать в осознании наличия жены у этого же лучшего друга и наличия беременности у самого князева. от этого же лучшего друга. вот так ситуация. хоть в газету пиши о забавном случае. лестничный пролёт, первый, второй, князев стоит на пороге, ловким движением снимает с себя немного промокшую куртку и кроссовки. — спасибо, князь, — саша с настоящей благодарностью вглядывается в лицо спокойного товарища, — ты нас спас, мы бы долго не протянули с этим.. — его прерывает какой-то шум и громкий мат. — почему он напился-то? и как у вас вообще оказался? — почти шепчет. — у него с анфиской что-то неладное, к нам уже нажравшийся пришёл, сказал, что к тебе не пойдёт, ты занят. а мы вот, будто бы, блять, нет. у нас с мышонком годовщина сегодня, а он весь вечер к хуям просто.. — ладно, я с ним побуду, отмечайте свою годовщину идите. — да мы уже, считай, отметили.. но если вас надо оставить одних.. — балу получил подзатыльник и хмурый взгляд исподлобья, — ладно, не кипятись. мы сходим, думаю, в бар, здесь неподалёку. если что — звони. андрей дальше ничего и никого не слышал. он махнул маше в приветствии ладонью и прошёл в зал. на диване лежало нечто, обнажённое по пояс. грудь его вздымалась, патлы растрепались и превратились в не пойми что. лицо изображало самую пиздострадательскую гримасу, а в руке, что свешивалась с края, за горлышко была поднята бутылка портвейна, причём, не самого лучшего качества. чистый спирт, им только тараканов травить. миша видимо решил, что он и есть таракан, но все его близкие друзья сказали бы, что он просто паразит. князев, чуть ли не на цыпочках, подошёл к дивану и присел рядом. он, борясь с внутренним страхом и стыдом, легонько коснулся пальцами костлявой руки, пытаясь пробудить. только пробуждать некого было, чёрт внутри горшка уже давно пробудился, ещё в тот момент, когда начал швырять подушки в разные стороны и истошно орать матом. миха нетрезво схватил чужое запястье и распахнул покрасневшие глаза. он уставился на замершего друга, затем, очевидно, словив фокус и поняв, что перед ним тот, кто ему нужен был, расплылся в пьяной улыбке. — князюшка приехал.. — да, — андрей отмер и облегчённо вздохнул, — двигайся, рядом лягу. а горшенёв и не против был. он неловко поставил бутылку на пол, перевернулся на бок и вжался в спинку дивана. князев нашарил в темноте на полу плед, свёрнутый комком, и подушку. как только лёг, лицом к лицу, в нос ударил запах спирта, до тошноты неприятный. но эта улыбка напротив, горячая кожа в считанных миллиметрах, прикрытые глаза с подрагивающими ресницами затмевали всё. и всё, всё, что запретил себе светловолосый в предыдущие дни и за час до попадания в эту квартиру, всё в миг превратилось во внутреннее напряжение. коснуться хочется, прижаться, уткнуться носом в шею, обнять до хруста родные плечи, выспросить, выслушать. как же тяжело не вестись на поводу у эмоций. а миха на своём пьяном бессознательном уровне сам сгрёб в объятия, носом проезжаясь по лбу. только его ему и не хватало здесь. его одного. никого больше видеть и чувствовать не нужно было. зря он сразу к нему не поехал, очень зря. он же такой близкий, до боли изъедающей внутри родной, такой.. даже слов нет выразить, какой важный и нужный он ему. всегда. всегда был и будет. — миш, — вкрадчивым шёпотом, — что у тебя случилось? — полежи со мной ещё немного так, скажу. андрей для удобства подполз чуть выше, уложив руку под чужую шею. он прижал к себе горшенёва словно кота, бестолкового, мокрого, маленького, но такого беззащитного. ноги оказались сплетены в считанные секунды, чужая ладонь нашарила привычное место под свитером на талии, сползая. вечность бы так лежали, не отрываясь и не отвлекаясь ни на что. — фиса устроила концерт, что мало работаю, денег никаких не приношу, всё, якобы, пропиваю, что муж из меня хуёвый вышел, не нравится ей, как я её трахаю, — глубокий вдох, — а мне это всё так остопиздело. на репетиции еле-еле выбираюсь, ничего не могу уже, бошка не работает, музыка не пишется, ты ещё пропал с радаров совсем.. какая мы, нахуй, группа, если собраться не можем? как не приду к ней, она всё кричит и кричит, плачет и плачет.. — мих, — князевы пальцы оглаживали чужой затылок, путаясь в волосах, касались шеи, мягко так, убаюкивающе, — ты зачем на ней женился? — влюбился в эту дуру до беспамятства. и родители на уши присели, мол, женишься, сразу дурь вся из головы вылетит, ответственнее станешь, семейным человеком будешь. да какой, блять, из меня семейный человек? — андрей прикусил нижнюю губу, подбородком утыкаясь в чужой мокроватый лоб. — именно, что никакой. никакущий. я б даже сказал, самый наихуёвейший. хотя и она виновата. такая была, такая, ой, княже.. а какой стала. да я и сам виноват, я сделал её такой. а может и не я, может она сама по себе такая. но всё же. не могу. возвращаюсь к ней, хочется любить её, хочется, а как тут любить, если с порога уже начинается.. — ты бы пить перестал, да наркотиками бы не баловался, может, она и успокоится. — а сердце юношеское застучало, неприятно всё сжало внутри. не хочет мириться с обстоятельствами. — а что изменится-то? я что не пил — получал, что пью.. а наркотики я бросил, андрюш, клятву даю, завязал. — глаза кверху поднял, раскрыл, а андрей и смотреть-то на него не может, боится сорваться. лишь крепче к себе жмёт. только вот миша замолчал. и князев вместе с ним. светловолосый чуть отодвинулся и посмотрел на него. как он от него, куда он от него? к нему тянет как магнитом, ничего с этим сделать нельзя. тянет и всё тут. как и горшенёв сейчас кверху тянется. едва глаза фокус поймали, как миха сразу же оценил ситуацию. вот он, самый важный, самый близкий, что физически, что духовно, человек, самый чистый и искренний, честный. с ним только правдой и лаской, всею любовью, что в мишке сидит, глубоко скрываемой. в светлых глазах видит лунное отражение и своё собственное, в ямке меж ключицами видит дорожку своих поцелуев, в изяществе чужих рук видит только себя, в волосах видит только свой кулак, сжимающий пряди, лишь бы шею открыть. а князев чувствует всё. и в глазах карих напротив читается — сейчас или никогда. губы в свете быстро находят другие, шершавые, искусанные, смешиваются выступившие капли крови со спиртом. целуются неторопливо, со всей присущей им обоим заботой и нежностью. тянут момент как могут, лишь бы успеть насладиться, лишь бы найти повтор ещё раз. миша пьян, как же сильно он пьян, но эту картину и ощущения он хочет запомнить, запомнить так, чтоб утром встать и наконец понять, что понимает пьяным. не нужна ему эта анфиса, её вечные недовольства и истерики, ему нужны недовольства и молчаливые тяжёлые взгляды андрея, ему нужны его истерики. а лучше не истерики, не громкий мат, а вздохи, каждый из которых он ртом хочет ловить, стоны и мольбы, любимый голос. лишь пьяным он вспоминает все разы, когда ладонь позади послушно вжималась в его, ведущую в отдельную комнату. лишь в этот момент он не хочет заканчивать пить, лишь бы держать всю красоту памяти в голове. ведь именно в моменты пьянства андрей тут как тут, со своими мягкими губами и тощими руками, прекрасными до изнеможения. князев не пьян, может быть немного моментом. осознание нежелания уезжать от в истине своего человека делает больно. больно где-то там, где-то меж ребёр, крошащихся вниз. но он уже всё решил. назад дороги нет. желание сказать обо всём бьёт в голову как кувалдой. нет, не может, ртом шевелит, но ловит лишь тёплый язык, скользнувший по нижней губе. ловит лишь чужую руку, скользящую по бедру, другую, пробирающуюся к груди, не может словить. светловолосый отрывается первым, шумно дыша, поддевая кончиком языка ниточку слюны, словно обрывая всё, но об этом лучше не думать. — поспи, мишенька, — шепчет совсем мягко, — тебе нужно проспаться.

а тебе сбежать, верно?

и горшенёв послушно вырубается в считанные минуты, стиснув друга в объятиях, не желая его отпускать ни на миг своего созерцания. он не слышит всех громких мыслей, перекатывающихся в чужой бедовой головушке, не слышит звук ключа во входной двери, не слышит прихода балунова в зал, не слышит шёпотного переговора товарищей. он лишь видит сон, полностью посвящённый своему ночному спасителю. видит и просыпаться не хочет. запястья андрея пропахли мишей. они всегда им пахли, но в эту ночь князеву особенно это запомнилось, отпечаталось на подкорке. они пахли его одеколоном, прожжёнными рукавами и недорогим алкоголем. он всегда так или иначе с ним будет, даже сквозь расстояние. князев часто, сам не замечая, прижимался носом к видневшимся голубым венкам, лишь бы почувствовать чужое присутствие, обволакивающее защитой и безопасностью. это всегда его спасало от неминуемой тоски, это и сейчас спасёт. едва сквозь шторы стали проникать солнечные лучи, светловолосый распахнул глаза. нужно уезжать. их личное время вышло. парень еле-еле выскользнул из родных рук. перед своим уходом накинул на оголённые тонкие плечи плед. на кухне уже сидел шурик, зевающий и попивающий бодрящую жидкость из кружки. он молча кивнул в благодарность товарищу, похлопал его по плечу и выпустил. как бы тяжело и больно не было, но это будет правильно. так князев решил.

× × ×

— да, мам, вещи все на пороге стоят, нечего по квартире таскать, — андрей, зажав телефон между ухом и плечом, натягивал кроссовок, — вы же с отцом? ну и прекрасно, вместе с ним вытаскаем. я тебя умоляю, срок-то всего ничего, смогу. нет тут ничего тяжёлого. всё, мам, давай, жду. начало июня порадовало погодой — в питере сплошное солнце, яркое и тёплое, лелеющее каждый позеленевший листок, ласково гладящее светлые волосы. князев решил в последний раз выйти на этот балкон, прокуренный, местами обнесённый пеплом, но въевшийся чем-то приятным в сердце. впервые они здесь с михой поцеловались, оба под несколькими литрами пива и пачками выкуренных на двоих сигарет.. ..стоило бы и мишке позвонить. только парень как подумает об этом, сразу важный орган в пятки убегает, дрожит, не хочет так. а иначе уже нельзя, всё с концами решено и выкинуто в ближайшие кусты, находящиеся под балконом. набирает номер, что заучил давным давно, по памяти, кое-как решается наконец позвонить. руки дрожат, сердце под футболкой совершает неприятные кульбиты. всё естество князева сейчас выпрыгнет из штанов и разобьётся о злосчастный асфальт. — ..алло? дюх, чего молчишь? — миха явно жевал что-то. скорее всего карандаш, он как раз говорил, что собирается наконец засесть за музыку. посетила его нежданно-негаданно таинственная ночная муза. светловолосая и голубоглазая, как он шёпотом, не дай бог мегера услышит, поделился. — князь, бля, говори уже, я занят. — я ухожу. — едва удалось вымолвить. — куда уходишь? — горшок на том конце заметно занервничал. — бухой, что ли? ты где? — мишуль, — впервые трезвого так зовёт, — я из группы ухожу, мне срочно нужно уехать. я тетрадь оставил тут, на квартире, забери сам или попроси кого-нибудь, там новые стихи, несколько набросков, в общем, сам разберёшься.. — слыша паузу и чувствуя сквозь, он продолжил, — ..прости. и сбросил. — андрюшенька, мы пришли!

назад дороги нет.

стёкла, через которые размывались солнечные блики, отражали лишь половину улиц города. и половину отражения князева. а оно было разбитым. внутри разрасталась неприятным ветвистым существом тревога, сидящая задолго до этого, но так яро желающая наконец выбраться и застелить пеленой глаза. андрей так надеется, что сделал верный выбор. пока внутри ещё не совсем сформировавшийся человек, тем более, появившийся совершенно случайно, он обязан позаботиться о своём состоянии. но так хочется переезжать сейчас не в полузаброшенный дом на отбросе деревни, а во вполне себе жилую небольшую квартирку, где сейчас сидит талантливый музыкант с оголённой спиной с выступающими в напряжении позвонками. чьи вены на руках одним своим видом влекут и требуют коснуться. резко, всё же, жизнь повернулась. а этот талантливый музыкант разбил телефон о стену, вытащил из-под дивана не до конца выпитую водку. в пьяном виде он разнёс об пол к чёрту гитару, которая не раз бывала в руках его лучшего друга. бывшего лучшего друга. грёбаного предателя. это не его андрей, не его княже. его князь никогда бы с ним так не поступил. горшок надеется, что это лишь глупая шутка и ничего более, но до того, как телефон оказался вдребезги, он звонил. честно и верно, как чёртова дворняга ждал, пока ответят. изобретение дьявола молчало, как воды в рот набрало. нет, он не мог, не верится, это же шутка? не шутка, мишка, никак не шутка. он бросил его. предал. молча и безжалостно уничтожил всё, что у них было. нет, горшок на то и горшок, он не позволит ему всё уничтожить, сжечь до тла, ни за что. теперь это его группа. князева он не допустит больше ни к себе, ни к кому-то из группы. ни за что. ни-ког-да. — слышишь, блять, ты слышишь? я тебя ненавижу, урод, бля, ебаный. ненавижу, ненавижу.. впервые горшенёв рыдал так. взахлёб, неостановимо. ему впервые было больно настолько, настолько сильно и явственно, настолько унижающе. ему ведь ничего это не стоило — сломать мишку. да кто он, блять, такой для андрея князева, верно? так, собачонка на привязи. нет, ни за что. больше он не даст себя так изничтожать. — балу, — взял анфискин, — какой же он уёбок, как же я его, блять, ненавижу.. — плачет, впервые такая слабость, впервые он плачет балу так сильно, рыдая и крича не своим голосом в трубку. — я сейчас приеду, мих, всё мне расскажешь, ладно? вместе нажрёмся. ты только держись, я уже.. — горшок сбросил, глотая очередной поток спирта, сжигающего горло к хуям. он задыхался. честно задыхался в слезах.

оказалось, что самое страшное для них обоих было впереди. оно случилось слишком быстро, за что князев будет винить себя, кажется, всю оставшуюся жизнь. в жизни миши засели наркотики.