счастье любит тишину и ненавидит андрея князева

голова невыносимо плавится, в глазах плывёт. сильно осунувшееся лицо склоняется, падая в раскрытые ладони, что пальцами давяще растирают лоб. исхудавшее и бледное, по пояс голое тело потрясывало в нетерпимости. лёгкие сдавливало от безысходности. горшок не помнит, когда он не был похож на это существо, в чьём облике сейчас и уже долгое время сидит. он не помнит нормальность будней. перед взглядом лишь полуразбитая ничтожная комнатка, растрёпанная макушка такой же исхудавшей анфисы, снизу её дрожащие руки, держащие ложку со смесью. мише в перерывах между приёмами бывает страшно. страшно от того, во что они превратились. но больше страха он испытывал вину. перед родителями, перед друзьями, перед всё ещё женой, перед.. неважно. он запретил себе о нём думать. о ком и чём угодно, но не о предателе, чьё имя так и жжёт кончик языка. ему безудержно жаль анфису. фису, его милую фисочку. это ведь он на неё повлиял, она из-за него начала употреблять. если бы не он, эта замечательная, а она в его глазах действительно такая, девушка вышла бы замуж за более перспективного человека, который уж точно не опустился бы до прозрачных пакетиков с героином. но в моменты прихода весь страх уходит, остаётся неоспоримое блаженство и удовольствие от ярких видений. горшенёв не хочет покидать этот мир ни на минуту, ведь этот мир создан им самим. и этим. сами знаете кем. но миха от него отрёкся, ему больше нет места. нигде. в горшенёвской жизни точно. с того самого переломного момента он тысячу раз пообещал друзьям, родителям и даже самому себе, что завяжет, что бросит в самый короткий срок и уедет отдыхать и восстанавливаться, но не может. не может пересилить себя. миша врал. он снова безбожно врал друзьям. но в первую очередь, конечно, себе. — миха, мих, — голос, вырывающий из забвения, — пора заканчивать с этим. я вызываю неотложку. — шур, — голос хрипит, — не надо. я завяжу, правда завяжу. — да я сто раз уже это слышал, всё заканчивается одинаково, — у балунова нет сил злиться на этого всклоченного дурака, — ты мне вот что скажи, а нахуя? какой в этом разрушении самого себя толк? — не учи меня. — а ты скажи мне правду, наконец-то, — миша делает глоток поданной ему воды в синеватой кружке и тяжело вздыхает. — скучаю, — глаза упираются в покрытый трещинами потолок, словно его собственная пустая голова такая же расклеенная белая пустошь, — сильно скучаю. и злюсь. саша лишь тяжело вздыхает, присаживаясь рядом и окидывая взглядом комнату, в которой, видимо, навсегда воцарился бардак. ему бы сейчас не здесь сидеть, а в собственной квартире, голову сложив на девичьи худые ноги. он обессилел против этого мрака. а андрею ведь даже не скажешь. они не знают о нём ничего, никакого адреса и номера им не оставили. ладно ещё горшку, но им с машей-то можно было оставить хоть какую-то нитку для связи? без князева они бесполезны, к сожалению. раньше этот факт как-то раздражал балу. думалось, вот же, я, лучший друг, почему меня он не слушает, а этого вспыженного — да? что в нём такого, что заставляет миху прислушиваться и действительно исправляться? и только когда до него дошло, что тут нечто большее, чем просто дружба, тогда он всё и понял. и отпустил горечь обид. но сейчас.. сейчас это принесло лишь надоедливую тяжесть оков. он бесполезен. он не может повлиять на своего же лучшего друга, казалось, близкого человека. от этого накатывала злость. в какой-то момент балунов даже думал, что при встрече разобьёт князеву морду за всю ту боль, что тот причинил, в самом деле, им всем. миха ведь такой. страдает он — плохо всем. а утешительное в роли андрея никто заменить ему так и не смог. а горшенёв не думал. он не мог, запрещал самому себе, но всё это было слишком мучительным для него. ведь как так? князев как-то невообразимо быстро приманил к себе, приручил, как самую настоящую грязную собачонку, и так резко исчез без каких-либо объяснений. это било. сильно било. он сделал что-то не так? он в чём-то виноват? натворил бед? что? и всё, что спасало от этого бардака в голове, была иголка в вене и жгут на предплечье, затянутый по самое не хочу на исхудавшей бледной ручонке. иногда, дрожащие пальцы и глаза, лезшие на лоб от бесконечной тряски, не могли найти свободного места в сгибе локтя, посиневшего, как ясное небо летнего питера. это доставляло массу неудобств. но самое главное — ощущение расслабленности. его собственный выход из реального мира. анфиса в очередном приходе оседлала его, хватаясь почти прозрачными пальцами за чужие острые плечи. она закидывала голову в стоне, похожим на безобразный крик, всё время пытаясь удержать белое лицо с яркими впадинами и тёмными скулами ладонью, лишь бы хотя бы его взгляд касался её. в таком состоянии она не могла без его внимания. ей требовалось всё больше и больше. только за этим она решилась впервые попробовать героин. лишь бы он был с ней рядом. бедная девушка пыталась удержать мишу очередной дозой, только бы он побыл с ней ещё, пускай и в таком состоянии. брюнетка чувствовала, что в самом деле она не для него, не его человек, но ничего поделать с собой и своими чувствами не могла. хотелось быть его центром, его желанием и его мечтой. она была так рада, что князев исчез, что сам бросил её любимого мужа, но иногда ей хотелось повеситься от собственной злорадности, ведь её горшенёв испарился вместе с андреем. они практически не общались, замкнутые в четырёх стенах, лишь перекидывались парой фраз, что пора бы снова выйти на того парня, что торговал наркотиками. анфиса мигом была приведена в бешенство, видя, как чужие глаза закатываются, а сам юноша слишком счастливо улыбается. вдруг, миша почувствовал острую боль и живо скинул девушку с себя, замедленно трогая свою шею. подушечки пальцев были в чём-то липком и остро пахнущим железом. кровь. она расцарапала его шею. — ты что, блять, делаешь?! — истеричный ор, похожий на грохот, словно обвалился весь дом. — хватит думать о нём, я знаю, что ты думаешь о нём! — ты ебанутая?! — горшок отполз подальше от жены, болезненно утыкаясь спиной в стену. — успокойся, блять, какого хуя, анфис?! — ты меня не любишь! всё сохнешь по своему андрюшеньке, а меня в упор не видишь, я ведь столько для тебя делаю! — и тут же приползает обратно, ресницы её сильно подрагивают, глаза стеклянные. — мишенька, миша, я же тебя так люблю, почему ты со мной так поступаешь.. — закрой, мать твою, пасть.. — шипит сквозь зубы, чувствуя, как алые дорожки сбегают по ключицам, оставляя неприятные следы, и жмурится от боли, — отъебись от меня.. фиса утыкается носом в чужую грудь и рыдает, совсем падая на пол. ей ненавистен этот мир, андрюшенька этот, да и сам миша ей тоже ненавистен. но любит она его до посинения. ей просто хочется быть любимой, быть понятой, быть нужной. но с ним, с горшенёвым, она чувствовала себя совершенно наоборот, не зная, как с этим бороться. а царапины на родной коже лишь видимая часть её внутренней бури. хотелось сделать ему больно так, как он каждый день делает ей. миша прикрывает глаза, никак не реагируя на истерику барышни. его продрогшая память под воздействием веществ показывает этот сказочный мир, который покидать не хочется, а вместе с ним и его второго создателя. с извечно живыми и весёлыми голубыми глазами, с широкой квадратной улыбкой и с пшеничным гнездом на голове, с самой завораживающей мимикой на свете. горшенёв соврал и соврёт ещё миллион раз, что принимает наркотики только для полного расслабления. нет. первостепенно важная причина — андрей. его княже. его горячо любимый друг, что приходит к нему только так, сквозь самозабвение. в отрезвлении миха любую мысль о нём отгонял, он запретил самому себе произносить это имя даже в голове. но он понимал, что не мог не обходить запрет раз за разом, только иголка вгонялась в истлевшую вену. в этот раз, почему-то, весь мир исчезает, а перед потускневшим взглядом предстаёт чёрное пятно, слабо похожее на коридор. он идёт в тёмном пространстве меж дверей, что поблёскивают ручками. видимо, его память. такая же бездарно выполненная хаотичность. мог бы и повеселее вариант придумать, верно? а за одной из них сюрприз. андрей. покрасневший, взмокший, с еле фокусирующимся взглядом. прядки ко лбу прилипают, сам весь дрожит, ртом сквозь зубы втягивая воздух. и миша сдаётся, проникает в это воспоминание полностью. его руки в миг оказываются на чужих бёдрах, которые он с непривычки сжимает, поддерживая. чужие ноги оплетают ягодицы, касаясь замёрзшими пятками горячей кожи. горшенёв ничего не понимает, оказавшись трезвым в этом воспоминании, но его тело, очевидно, очень пьяное, раз голова тянется к шее, что буквально сверкает своей белёсостью, а губы быстро прижимаются к ней. бёдра подскакивают вверх, вместе с ними князев, недовольно постанывающий от соприкосновений голой спины со стеной. несколько последующих толчков, и андрей изящно выгибается в чужих руках, обдавая жарким дыханием мишкино ухо. внутренний трезвенник застыл. в непонимании происходящего. и шоке. значит.. всё это.. не было сном? это было взаправду?

такой хуйни он не ожидал.

просыпаясь на следующее утро, он пытается вспомнить этот момент досконально. будучи трезвым, его перекашивает от картинки, которую он наблюдал. да что наблюдал, видимо, участвовал. участвовал, блядь! вот же пиздец, думается. то есть, он трахался с лучшим другом? и сколько раз это было? а андрюха молчал, делал вид, что всё в порядке. может, они оба просто были настолько пьяные, что спутались? но, в том воспоминании они не были похожи на в задницу пьяных, он чувствовал себя в собственном теле абсолютно трезвым. пускай, даже, эта трезвость лишь дверь в воспоминание. но, в общих черта, это тем более пиздец. он спал со своим лучшим другом, и, видимо, не один раз. ведь сколько подобных отвратительных снов ему снилось.. а может, именно поэтому князев уехал? сам вспомнил что-то подобное и ему стало просто противно, что было проще оставить миху и дать по газам, чтобы забыть это всё? но, мише внутри как будто бы и не было тошно.. его не это удивило, а собственная реакция. ему понравилось. понравилось наблюдать, как андрей, обвивая его поясницу ногами, прикладывался губами к его шее, а потом снова запрокидывал голову, закусывая губу и сдерживаясь, лишь бы не начать кричать от удовольствия, растущего в теле. как он тихо стонет на ухо его же имя, прося о большем, обнимая за плечи, прижимаясь всё ближе, пытаясь слиться с ним в одно целое. и руки горшка так удобно лежали на чужих подтянутых ягодицах, запястья так приятно касались оголённых бёдер, а губы смыкались на тех искусанных губах. словно всё так и должно быть. от этого внутри всё неприятно сжалось. новая порция боли. растущая тревожность, что шатала из стороны в сторону, душила андреевыми руками, безжалостно давя на кадык. миша поднялся на дрожащих ногах и дошёл до кухни, где налил стакан воды, а после высушил целый графин. потряхивало знатно. а потом он уже понял, что к паху прилила кровь. — доброе утро, мишуль. — анфиса застыла в дверном проёме, будучи в одной горшенёвской футболке. она боязливо выглядывала, думая, что сейчас получит по первое число, но парень лишь подозвал её к себе. миша молча усадил девушку на кухонный стол, встав меж девичьих худых ног. его вспотевшие ладони легли на колени. медленно они двигались взад-вперёд, заставляя фису вздрогнуть и обвить его шею болезненно выглядящими запястьями. она шумно и хаотично дышала, глядя в потемневшие глаза. и не понимала, что с ним происходит. её сухие губы осторожно, в извинении касались царапин на шее. а горшок резким движением придвинул тело к себе, грубо сжав внутренние части бёдер. он снял с себя домашние штаны быстрым, что странно для только-только проснувшегося наркомана, движением, а с неё нижнее бельё. его ничего не интересовало, кроме как снятия напряжения, чем он и занялся. грубовато вошёл в девушку, заставляя ту дрожать в его руках и покусывать собственные плечи. прикрыв глаза, он поднял голову наверх, продолжая двигаться ещё резче. а в голове в этот момент совсем не распалённая анфиса. в голове совершенно другой образ. его образ. как он вот так хватается за него, как притирается ближе, как выстанывает мишкино имя, как расцеловывает шею, особое внимание уделяя кадыку, заставляя её пестреть новыми пятнами. в голове андрей в горшенёвской футболке на его кухне сидит на столе и еле сдерживается, чтобы не сорваться на крик. и они глубоко целуются. в реальном мире — миша с анфисой. в том, где горшок сейчас, — он и князь. как только добивается разрядки, тут же выскальзывает из тела, натягивает домашние штаны и плетётся с телефоном на балкон, оставляя анфису совершенно одну. его вновь начинает трясти, а тревога возвращается с большей мощью. — шурк, у меня совсем крыша, кажись, поехала. приедь, пожалуйста. мишу трясёт, как осину на ветру. руки совершенно не слушаются, ноги подкашиваются. он достаёт из помятой пачки, лежащей на подоконнике, сигарету и зажимает зубами фильтр, тянется к кончику зажигалкой, что ходуном в его руках дрожит. крепко затягивается, надеясь, что с кольцами дыма отпустит все свои чувства, но ничего не выходит. не выходит так же, как и картинка с князевым, застрявшая в голове. нет, это всё точно не правда, его перекошенный под наркотиками мозг просто расплавился. балу выбегает в первые же минуты после звонка, ловит такси. всего полчаса, пары секунд бега по этажам и вот, он собственной персоной, запыханный и красный как помидор. потрепавшаяся дверь отворяется, и первое, что видит саша, это разбросанная грязная обувь, второе — закрытую дверь, за которой раздаются девичьи всхлипы, а третье — исхудавшее лицо с впадинами вместо глаз и острыми линиями скул вместо щёк, и лишь четвёртое — ополосованную шею. он ошарашенно разглядывает царапины, а затем обращает внимание на трясущееся тело, по пояс голое и покрытое мурашками из-за сквозняка от открытой в подъезд двери. — что произошло? — первое, что выдаёт балу. — я не знаю, шур, это просто полнейший пиздец, — горшок смотрит жалобно, своими щенячьими карими глазами, — я, кажется, что-то вспомнил. что-то настолько пиздецовое, что он наверное от этого сбежал, — миша проходит на кухню, обнимая себя за плечи и чуть ли не рыдая от тревоги и собственной беспомощности, а саша проходит следом, догадываясь, о чём идёт речь, — я бы и сам сбежал. я сейчас просто выкинусь в окно нахуй. — по порядку давай. что за царапины? — балунов присаживается на стул возле кухонного стола и ожидающе смотрит на друга. на этой бледности алые полоски выглядят страшно. — фиска белку поймала и расцарапала, — горшок ловит тяжёлый вздох со стороны. — а что ты вспомнил? — я.. это пиздец, ты не представляешь насколько это пиздец. блять, я брошу пить. я брошу героин. я всё готов бросить. — объясни нормально. я понимаю, что ты слишком нервуешь, но давай сейчас поспокойнее и более понятно, — миша тяжело вздыхает, пытаясь успокоить бьющееся о стенки сердце, что еле-еле получается. ему требуется время, чтобы это произнести, и балу ему даёт это время. — мы с князем трахались. и не единожды, видимо, —горшенёв опускает голову, тут же соскальзывая на пол и прижимаясь спиной к балконной двери. он не был готов об этом говорить. балу же, осознавая всю мощь данной ситуации, лишь подпирает голову рукой, опираясь виском на кисть. он молчит, не одну минуту. он чувствовал отчаяние друга с такой силой, будто бы сам спал с князем и теперь с этим нужно было что-то делать. даже сказать нечего было. — я думаю, теперь точно пора завязывать, тебе уже бред полнейший видится, — саша откашливается, берёт графин с водой и наливает в ближайший грязный стакан. — а что, если не бред? понимаешь, это было так ярко, словно правда. может, он поэтому ушёл? сам что-то вспомнил и ушёл, — миша приподнимает голову и беззащитно смотрит на друга. сейчас кажется, словно он самый уязвимый человек на свете. — мих, давай сделаем так, — тяжело произносит балу, с шумным выдохом, сделав глоток воды, — сейчас ты проспишься, а я увезу фиску к её родителям. дальше — ты ложишься в больничку. мне вот, честно, остопиздела вся эта картина. а теперь, видимо, это уже край. спали вы, не спали — сейчас маловажно. главное, чтобы ты завязал со всем этим дерьмом. ты меня понял? — давит на последнее слово, серьёзно смотря на друга снизу вверх. что ж, правда всплыла, осталось понять только, что с этим всем делать. — хорошо, шур, — горшок стоит напротив окна, поёживаясь от внезапно накатившего холода. и этот холод был не снаружи, он был внутри. засел ядовитым комком и не хотел выскребаться. хотя миша был готов и на это, разодрать собственную грудь и вырвать оттуда всё это. он дотрагивается кончиками пальцев до царапин и морщится, — позаботься о фисе, — шепчет, надеется, что так они выкарабкаются. раздельно. никак не вместе. как показала практика, вместе они могут только сторчаться и сдохнуть в этих облезлых стенах. — хорошо, всё будет в порядке, — балунов встаёт из-за стола и застревает в арке, — завтра заеду за тобой. анфису удалось вывести не сразу. она брыкалась, кричала, молила, но всё пролетало мимо ушей балунова, видимо, к крику привыкших, хотя иногда ему хотелось грубо схватить её поперёк живота и выволочь на улицу, выкинув как шавку на асфальт. но он терпел. сквозь сжатые зубы. уговаривал ещё. и в конце концов, когда он ей в тысячный раз объяснил, что им с мишей нужно побыть раздельно, чтобы состояние улучшилось, она наконец слабо кивнула и начала собирать вещи. дорога до дома её родителей была недолгой. наконец, он им её вручил, её жалкую, помятую и совершенно разбитую. за всю поездку она не проронила ни слезинки, однако как оказалась в объятиях у мамы, её прорвало. она не хотела расставаться с мужем. но видимо, им и правда будет лучше отдельно. она не могла закончить свою жизнь таким образом, она ведь мечтала, мечтала о многом. но, что же, возможно, судьба их развела для того, чтобы они снова встретились, только позже? и всё-таки, анфиса была наивной, иногда до ребячества. саша обменялся несколькими репликами с родителями фисы, вручил отцу её чемодан и попрощался. дальше разберутся сами. а его головная боль осталась отсыпаться дома, в скомканной квартире. и вероятнее всего, эту квартиру придётся обхаживать шуре с машей. ну, что ж, взял ответственность — доводи дело до конца. по крайней мере, он так подумал. — алло, машуль, я домой еду, что-нибудь нужно? — шур, я знаю, где андрей, — голос у девушки был взволнован, явно новость обрушилась на неё недавно. балунов замер. они столько времени пытались найти, пытались разговорить родителей князева, но всё бестолку. — как? — его мама таки прокололась. — дома поговорим. саша сбросил звонок, тревожно взглянув в окно. ещё одна беда, свалившаяся им на голову. но, его единственная мысль — лишь бы маша была в порядке. и если ей нужно найти князева — он только поддержит и попробует вместе с ней. их отношения можно назвать удачными и здоровыми во всех планах. жаль, что у мишки так не вышло. он выходит из такси, медленно поднимается по лестнице, словно оттягивая момент, когда им придётся обсудить, что делать дальше, останавливается у двери и жмурится, затем опускает взгляд себе под ноги. парень не планировал становиться нянькой, а позже следователем. и как только всё произошло в один чёртов день? он открывает дверь ключами, а навстречу ему уже бежит взволнованный мышонок в растянутой футболке и поношенных штанах, с растрёпанным пучком на голове. она буквально врывается в его объятия. шура легко улыбается, чувствуя, как девушку потряхивает. он крепко обнимает её, утешая поглаживаниями ладоней по спине. — шур, я нашла его, — маша чуть ли не плачет, — этот кошмар закончится. — да, закончится.. — как же, конечно его больше не будет, мишку завтра в рехаб сдаваться повезёт. и без князева справились. в мыслях он презрительно сплёвывает куда-то вниз, на деле же ему остаётся лишь обнимать свою девушку, слегка покачивая её в разные стороны, уткнувшись подбородком в макушку. — что там с мишей? — она отстраняется от парня и доверчиво глядит на него, ожидая услышать что-то хорошее. — ну, как тебе сказать.. — шурик выпускает ту из объятий и начинает разуваться, пряча глаза, уставленные в пол, — наш болванчик под очередным трипом всё, что у них с князем было, вспомнил. а завтра я повезу его в больничку. такие вот дела. — и что он? — маша, после недолгой паузы, раскрывши глаза, уставилась на балунова. — что он, что он.. — парень выпрямляется, — не знаю, я думаю, он не успел всё обмозговать. фиску я увёз к её родителям, теперь по-раздельности будут лечиться. ты мне лучше расскажи, как тебе удалось дюху найти. — а.. да я просто, видимо, настолько задолбала надежду, что она уже рявкнула на меня и сказала, где он, — наконец, губ девушки коснулась улыбка, — нам нужно туда съездить. — давай сначала я разберусь с михой, а потом съездим, хорошо? — парень наклонился, мягко целуя девушку, и улыбнулся. — хорошо, — та уткнулась лбом в плечо балунова, шумно выдыхая. кажется, теперь их кошмар действительно закончится. особенно её тревожный. как можно не переживать за друга, что мало того, что залётный, так ещё и уехавший неизвестно куда и неизвестно с кем? мало ли, вдруг он там один задыхается от отсутствия банальной поддержки и опоры. хотя, наверняка он держит связь с родителями, но иногда этого слишком мало. маше хотелось бы быть с ним рядом. а балу.. он просто поддаётся. его больше заботит состояние миши. и со всем этим им ещё предстоит разобраться. утренний ноябрьский питер порадовал, разве что, только отсутствием дождя. однако, усиленный ветер добавлял этой картине жуткое промёрзлое настроение. миша никакой, на его исхудавшем лице написано, насколько сильно он заебался. вероятно, он вообще не спал. по крайней мере, так думает балунов, что изредка на него косится. ему становится страшно от того, во что его друг превратился. казалось бы, вот они, сидели живые и здоровые за одной партой, смеялись, шутили друг над другом, а как не взглянешь — картина выходит отвратительной. а полосы на шее добавляют ему какую-то упырьскую особенность. сам выглядит как настоящий кровопийца, словно в очередной своей сказке оказался. и саше правда тревожно. он по-настоящему волнуется за друга, тут же утешительно берёт его за руку и отворачивается, глядя сквозь стекло. а горшенёв не обращает ни на что внимания, словно находится в трансе. а этот транс очень прост, одно лишь перед глазами — лицо улыбающегося князя. миша много думал, слишком много думал, даже чересчур, но так и не смог прийти к определённому решению. он не знает, как ему относиться к тому, что всплыло в его голове. достаточно лишь пережить это, наверное, и двигаться дальше? но сердце заводится тревожным моторчиком, напоминая, что просто так это не выжечь, не выскоблить. даже если само это сердце вырвать — ничего не поменяется. миша трясёт головой и обращает своё внимание на пейзаж за окном. проносятся улицы, дома, парки и переполненные автобусы. время на часах раннее, как раз для начавшейся в городе жизни. они нескоро подъезжают к клинике. саша буквально выводит под ручку горшка и ведёт его ко входу. там его встречают мишкины родители: мать, что взволнованно оглядывает сына, прикрыв ладонью рот, и отец, что смотрит нечитаемо, но явно переживает. горшенёву предстоит лечение длиною в полгода-год, в зависимости от того, как посчитают нужным врачи. а пока что, балунов крепко обнимает друга, шепчет ему слова гордости и поддержки на ухо, хлопает по плечу и наблюдает за тем, как его родители уводят его под руки за стеклянные двери. что ж, теперь, с этим действительно должно быть покончено. балунов взял машину у друга, понимая, что такси до деревни, где находится андрей, не доедет. они с машей проносились мимо полей, полных не до конца собранной пшеницы, мимо лесочков, что пестрили разнообразными цветами, мимо железной дороги, уносящейся вдаль. ехали молча. каждый о своём. сашу не отпускало чёртово ощущение, что это не первый мишкин привод в это место, а маша тревожно перебирала пальцы, каждый пощипывая. она нервничала от происходящего. столько не видеть и не знать, что происходит с родным человеком, и наконец узнать, где он находится, приехать к нему, — это звучит даже волнующе. её переживания абсолютно понятны. — что там.. с мишей? — маша подаёт голос первой, вырывая сашку из мыслей. балунов оборачивается на неё с лёгкой, видно что натянутой, улыбкой. — всё в порядке, передал его родителям, они разберутся, — он положил широкую ладонь на бедро девушки, успокаивающе поглаживая, левой же рукой продолжал держать руль. — ты бы знал, как я сейчас волнуюсь.. — маша тревожно отвернулась к окну, разглядывая встречные капли начинающегося дождя. — мы справимся, мышонок, когда не справлялись? — шура зеркалит её, поворачиваясь к лобовому стеклу. ему и самому от всего этого тревожно. такое липкое ощущение создаётся, словно что-то по-тихоньку въедается в кожу, а ты никак не можешь остановить это. и от этого становится противно и тошно. сколько ещё им придётся понервничать для того, чтобы всё наконец наладилось? наконец, они въезжают в деревню. навигатор показывает, что здесь, по пыльной, припорошённой начавшимся наконец ливнем, нужно всего лишь проехать прямо, на окраину. и они едут. мимо потерявшихся в собственной старости домов со слезшей краской и покосившимися крышами. маша заметно начинает нервничать, её буквально потряхивает, а балу начинает постукивать пальцами по рулю, сведя брови к переносице. ему бы, если честно, хотелось съездить андрею по роже, как только он увидит его, но понимает, что нельзя. князева вообще нервничать заставлять нельзя. они поднимаются по извилистой дороге, что подкидывает камни под колёса, по холму наверх. здесь открывается совершенно другой вид на лес, однако, до любования ребятам дела нет. наконец, останавливаются возле косого забора, видно, недавно выкрашенного в сочный зелёный цвет. — машуль, — балунов отпускает руль и поворачивается к девушке, — давай договоримся так: о мише ни слова. скажем, что он здоров, жив и с ним всё хорошо. — а про анфису..? — маша замирает, понимающе глядя на парня. — скажем, что тоже здорова, живут раздельно, пока что, неполадки у них какие. — думаешь, он не станет переживать из-за этого? — балу усмехается. — да он из штанов от радости, что у них не ладится, выпрыгнет. — хорошо, саш, пусть будет так, — маша только собирается открыть дверь, как её останавливает рука. — ни слова, помни. ребята выходят из машины, шура прикрывает машу от ливня собственной курткой. они буквально добегают до крыльца, под крышу, и тут девушка замирает, поднеся руку к двери. её сердце заходится громким стуком. она не решается постучать, так и стоит замерши. а балунов, понимая её в этой ситуации, стучит сам. после минуты ожиданий дверь наконец открывается.

андрей. дюша. княже.

стоит, явно не так давно проснувшийся, весь потрёпанный и заспанный, в огромной серой кофте, что едва ли скрывает округлившийся живот, и пижамных штанах в серую полоску. в поднесённой ко рту руке у него наливное красное яблоко, видимо, с урожая собрал. с глазами-блюдцами стоит, не веря в то, что происходит. он замер, изредка подавая признаки жизни лишь морганием.

нашёлся.