счастье любит тишину и ненавидит андрея князева

нашёлся. спустя чёртовых полгода маша наконец смогла его обнять. она аккуратно обвила руками чужую талию, стараясь не давить на живот, что стал отчётливо виден. девушка уткнулась в плечо андрея, не сдерживая слёз. весь стресс, что копился до этого, вылился внезапным потоком из её глаз. балунов же, стоя за её спиной, хмуро разглядывал застывшего князева, что никоим образом не поменялся, только в весе поднабрал, что заметно по его налившимся щекам. а князь.. что князь.. он стоял как вкопанный, хлопая глазами, словно в замедленной съёмке слегка склоняя голову, разглядывая чужую макушку. у маши отросли волосы. единственное, что пронеслось у него в голове. шок от встречи, кажется, передался и плоду, раз тот стал слегка попинываться. маша, отстранившись и приложив ладони к животу, чувствуя пинки, улыбнулась сквозь слёзы. она обернулась на сашу, затем снова на андрея и начала тихо посмеиваться от всего происходящего. андрей криво улыбнулся, не понимая, как ему реагировать. ему кажется, что всё происходящее лишь продолжение сна, его галлюцинация, что угодно, но не реальность. он совсем не ожидал их увидеть. — кхм, — саша прокашлялся, приложив кулак ко рту, — может, присядем? — он всё так же хмуро рассматривал князева, а тот лишь завороженно кивнул, разворачиваясь и ведя их за собой в зал. дом был обставлен просто, но сразу видно — здесь жил творческий человек. стол перед диваном был полон тетрадей, разбросанных и где-то даже смятых листов, за диваном в углу стоял мольберт, на котором красовалась картина в стиле князева. на полу были расставлены холсты, кричащие о принадлежности группе. всё так ярко и цветасто. андрей усадил гостей, а сам направился на кухню. спустя пару минут он принёс ребятам по кружке чая, пододвинул на столе чашку с яблоками и уселся в кресло, придерживая себя за поясницу. на седьмом месяце ему стало тяжело выполнять многие вещи. к примеру, больше он не может спокойно сгибаться, хотя бы полы помыть, потому ему мать привезла швабру и пылесос с длинной насадкой. живот не то, чтобы огромный, но просто большой и мешающий. он присел и тут же расплавился в кресле, откидывая голову на спинку и широко расставляя ноги. — ну.. — мышка подала голос первая, — как ты? — она явно была встревожена, но убаюкивающий вид князева её расслаблял. он выглядел здоровым. — сначала скажите, как вы меня нашли, — князь не поднимал головы. он пытался переварить всё, что сейчас происходит. — твоя мама сказала, — маша съёжилась. не так она представляла себе эту встречу. андрей был напряжён, явно нервничал. балунов же, скрестив руки и ноги, решил разглядывать всё, кроме андрея, но взгляд всё время утыкался в него. — да уж, не отличается она терпением, — парень усмехнулся, наконец приподнимая голову, — зачем приехали? — повидаться, — саша наконец подал голос, будучи недовольным, — не понятно что ли? — шур.. — проронила тихо девушка, взглянув на своего парня. — если ты хочешь со мной выяснить отношения, то сейчас совершенно не время, — князев держал усмешку, пододвинув к себе чашку с яблоками и жадно вгрызаясь в одно из них. — понимаю, нужно беречься и всякое такое, но ты серьёзно сейчас это всё? мы приехали узнать, как ты, что ты, где ты, а ты будто в говне извалялся, — балунов сбавил обороты, однако поругаться ему ай как хотелось. но знает — нельзя. — я в порядке, балу, как видишь, — андрей жуёт яблоко тщательно, перемалывая его зубами полностью, — рисую, пишу, яблоки вот трескаю, иногда на гитаре играю, сплю, ем, периодически родители забирают меня, чтобы в больничку съездить, а так существую спокойно. — когда разродиться планируешь? — саша слегка расслабился, но глазами стрелял мама не горюй. и всё-таки, насколько его всё это уже заебало. — в январе уже всё, — князев заботливо положил ладонь на живот, мягко улыбаясь, — владик наконец выкарабкается. — ты уже и имя выбрал? — маша улыбнулась кончиками губ, но тут же её перебил саша. — а с отцом посоветоваться не хочешь? повисло грозовое молчание. мышка стукнула балунова по коленке, явно угрожающе. андрей замер. он медленно перевёл опустошённый и уставший взгляд на сашу. в нём читалась вся боль от пережитого. — если ты хотел вылить на меня всю свою желчь, пожалуйста, — парень откинулся на спинку кресла, — но не забывай о том, что мне тоже больно от всей этой ситуации. я месяцами здесь сижу один, в своей боли, пишу, рисую, — всё об одном. я устал от этого, шурик. думаешь, я просто уехал и радуюсь этому? — князев кидает недоеденное яблоко в чашку. — нет, дружище, мне пришлось вытерпеть нескончаемый поток хуйни внутри. он до сих пор не заканчивается, но ради влади я терплю и стараюсь не заострять на этом внимание. балунов замолчал, сведя брови к переносице. он понимал, всё понимал, но то, что у него внутри накопилось, вылить наконец куда-то хочется. а злобы на князева там предостаточно, настолько, что можно наполнить несколько грузовиков. парень был уверен, что всё могло сложиться совершенно по-другому и не пришлось бы ему мишку увозить в лечебницу. понял бы горшок всё, спустя время и принял бы, с любимым рай и в шалаше, а князь явно был им любим. и до сих пор. — к слову.. — андрей явно не решается произнести это вслух и маша ему помогает с кривой натянутой улыбкой. — у него всё хорошо, работает, пишет музыку, — её потряхивает. врать лучшему другу — такое себе дело. — он.. завязал? — сглатывает. семь месяцев не произносить ничего, связанного с ним, но каждый день лелеять в своём сердце его имя, горящие глаза, жар рук, проходящих по струнам, угловатые плечи, что покачиваются при игре. чёрт. он начинает волноваться. — да, завязал, всё с ним в порядке, князь, — саша берёт машу за руку, поддерживая её ложь, однако, это, скажем так, и не ложь вовсе, с мишей ведь правда всё будет в порядке, — с фиской, правда, пришлось разъехаться. андрей поднимает мрачный, тяжёлый взгляд на шуру, а того до мурашек аж пробирает. он не уверен, поверил ли ему парень, но хотел бы знать, что это так. тревожить его совсем не хотелось, мало ли. — хорошо, — князев отворачивается. чувствует подходящие слёзы. у него всё хорошо. с анфисой разъехались. с ним всё в порядке, — позаботьтесь о нём. прощаясь, маша крепко обнимала андрея несколько минут, она не прекращала говорить о том, что всё будет хорошо, что теперь они рядом и будут заезжать к нему. мише пообещали ничего не говорить об этой встрече. ребята сели в машину с тяжёлыми сердцами, налитые свинцом и растормошённой болью. князев же, помахав на прощание, направился в дом, уселся в кресло и начал рыдать, как ребёнок, ободравший колени об асфальт. ему казалось, что сердце кто-то выскреб, оставив за собой пустоту. а князеву действительно больно. даже слишком. он иногда не может выдержать этого всего, доходит до тошноты, но влад тут как тут, толкается, напоминая отцу, что тот в этом мире не один. а самое главное, он носит его ребёнка, его часть в себе, что будет храниться и быть рядом с ним до того, пока не решит сам уйти и начать строить свою жизнь. а до этого момента ещё долго. и от этого становится на душе теплее и как-то.. трогательнее. но если однажды андрей решится выйти на сцену, он не представляет, каково ему будет, если они столкнутся после всего, что им придётся пережить. он чувствует, что его явно побьют, но он этого заслужил. часто ему в голову приходит мысль и навязчивые грёзы о будущем, каким бы оно могло быть, если бы он признался, рассказал, обозначил. он бы мог сделать мишу действительно счастливым, таким, каким сам горшенёв его делал. они могли бы зажить без алкоголя, наркотиков и прочей лабуды вместе. вместе воспитывать сына. и от этого становится ещё тяжелее. столько всего он упустил, но, возможно, оно к лучшему? всё-таки, он не знает, как бы горшок воспринял все эти новости. потому, будь как будет. через два месяца, под конец января, родился влад. глазами в мишу пошёл, темновато-карие, на свету кажутся вовсе шоколадными, а цветом волос в андрея — светленький такой, белёсый. нос тоже от князя достался, а губы от горшка. в общем, взял от них самое лучшее. а как он рождался — вообще отдельная история. в ночи князев, не имея других способов добраться до больницы, будучи в полном шоке, сколько из него полилось, позвонил маше, разбудив их с балу, и попросил забрать. быстрее было бы, конечно, на такси или скорой, но ни то, ни другое в их деревню не ездит. на всю округу один врач. никто там ещё не разродился, а те, кто рожал, за несколько дней сами уезжали ложились. ну, князев же у нас не такой, всё через задницу. слава богу, больница находилась не так далеко от той деревни. князев орал благим матом на всю родильную, старался усидеть на этом чёртовом шаре, терпел всё, что с ним делали. родить хотелось, конечно, быстрее. машу в палату пустили, а вот балу девушка отправила домой, сказала, сообщит, когда ребёнок родится. потому саша сидел дома, волновался так, словно отец — он. было страшновато за князя, а вдруг что не так пойдет? а мышка лишь гладила князева по пояснице, утешающе так, мягко. андрей выглядел просто ужасно, весь вспотевший, с прилипшими прядками ко лбу. и вот, чудо, наконец нужное раскрытие. повезли рожать. мат не прекращался литься из уст князя. он тужился, тужился, дышал правильно, кричал, напугал наверняка всё отделение. но в итоге выдали ему малыша в свёртке, здоровёхонького, малёхонького. такого, что он от кисти до локтя умещался. андрей всё же решился в отцовстве указать мишу, с гулким сердечным стуком. маша уезжала нехотя, на такси, а приехав домой, от усталости свалилась в объятия шуры, сказав, что всё в порядке. с сердца камень упал. наконец, они смогут зажить спокойно. первое время князеву помогала мама, ребята иногда заезжали с продуктами и водились. андрею удалось сбросить всё то, что он набрал в беременность, за несколько месяцев, теперь он в прежней форме. а владик ведёт себя как прелесть. тихий, спокойный, спит чуть ли не постоянно, ползает, ест смесь из бутылочки. в общем, чудо, а не ребёнок. андрею с ним было легко. он был рад, что вся эта его беременность свернулась, а на свет родилась частичка их с мишей. про него, к слову, он больше не спрашивал, хотя очень хотелось. но что бы он там нового услышал? главное, что у миши всё хорошо. а всё, что остаётся князеву, лишь хранить его образ в голове, рисовать и писать. не может он по-другому. с годом влада из больницы вышел горшенёв. балу встретил его с изумлением. миша вытянулся, слегка набрал вес, румяный весь, улыбчивый, здоровый. — дарова, шур, — он влетел в балунова крепкими объятиями, весь светится и улыбается. и саша клянётся, что в этот момент он хотел разрыдаться, — ну что, как? — миха.. — парень притягивает к себе друга за ещё одними крепкими объятиями, чуть сопли не пуская, а затем они садятся в машину и едут на ту квартиру, где всего год назад миха, испестрённый синяками и царапинами, дрожал как осиновый лист. царапины, к слову, превратились в шрамы, но они ведь только украшают, верно? — рассказывай, что без меня произошло, — горшок, забыв совершенно пристегнуться, или просто не захотев этого делать, обернулся на улыбающегося сашку в ожидании упомрачительной истории, но его ожиданиям не суждено было сбыться, ведь ничего и не произошло помимо андрея. — да ничего особенного, без тебя репетировали вот, по старым тетрадям кня.. — останавливается на полуслове, оборачивается на друга и смотрит. а там.. то же самое, что он увидел в глазах андрея. та же самая опустошённость и усталость. блять, да вы стоите друг друга, красавцы. миха, заметив смущённый взгляд, тут же в лице меняется и натягивает улыбку. — ну, главное, что репетировали, ёмаё, — он отклоняется, удобнее устраиваясь в сидении, — я тут в голове примерно накидал что-то, скоро сможем вернуться к концертам. — я тебе гитару новую нашёл, дома уже стоит. — о, круто, емаё! — аж подскакивает от радости. но как только миша остаётся в квартире один, он погружается в развалины своей памяти. фиса, наркотики.. сколько ему пришлось пережить. ещё и княже. его княже. ушёл молча, растворился, исчез, и не пойми где его искать. и от этого внутри тревожным всплеском натягивается струна, что никак не может порваться. ему бы сейчас в его объятиях утонуть, схватить его всеми руками-ногами и никогда не отпускать, но, к сожалению, он больше не здесь, не рядом с ним, отказался и бросил. миша, кажется, никогда не излечится от этого предательства, пока не увидит вживую глаза, что будут смотреть на него холодно. горшенёв бросает сумку с вещами на пол в комнате, садится на пол возле окрашенной в белый стены, утыкаясь в неё спиной, и падает лицом в колени, обхватывая их руками. невыносимо. невыносимо существовать в этом мире без своей важной части. а князев был этой частью, он был всем для миши, его отдельным миром, который впоследствии они создали вместе. за год, проведённый в лечебнице, он так и не смог отпустить эту ситуацию. а у мозгоправов, как он их называл, горшок старался вообще не говорить про это, хотя хотелось, очень. но эту боль в себе он выносит сам, избавится от неё однажды тоже сам, только это казалось совершённо невозможным. представьте, в один момент от вас отрывают что-то вам совершенно точно нужное и важное, что-то, что с вами срослось уже в единого человека. представили? теперь поймёте. миша приподнимает голову, оглядывая небольшую комнатку, затем замечает гитару, что стоит в чехле рядом с кроватью. он приподнимается, подходит к ней, достаёт, рассматривает. эта акустика очень похожа на ту, на которой он учил играть андрея. становится чертовски неприятно, сердце ноет, тоскует, и всё об одном. вырвать бы себе это самое ноющее сердце, да только не может, лишь ладонь прикладывает к груди, где уже заведённый моторчик отбивает удары с неизмеримой скоростью. тяжело. очень тяжело. он берёт гитару и садится на кровать. когда-то князев сидел тут, рядом с ним, в его растянутом тёмно-зелёном свитере, что длинными рукавами мешался ладоням творить на листке потускневшим карандашом. миша тогда сидел с сигаретой в зубах, что дымом разъедала вечерний воздух, впущенный с балкона, и наигрывал андрею мелодию, на которую должен был быть наложен его новый текст. к слову, о тексте. точно. старая тетрадь. балу отдал её, зная, насколько другу приходится тяжело, но без текстов они бы долго не продержались. они и так уселись задницами на год, спуская всё на то, что готовят альбом. видимо, время её наконец пришло. когда горшенёв увидел эту тетрадь впервые, он думал, что разорвёт её к чертям, но оставил. а она спокойно покоилась в шкафу, в самой его глубине, лишь бы не раздражать и не раздирать новообретённую рану. и мишка достаёт её, потрёпанную. желтизна изъела страницы, а на страницах его почерком написаны тексты. и тут горшок натыкается на самый животрепещущий текст. аккуратным почерком выведено в заглавии «забытые ботинки». это та самая песня, на которую горшенёв в тот момент, когда князев был рядом, накладывал мелодию, стараясь ослабшим глубоким голосом с хрипотцой, присущей ему, пропеть то, что андрей написал. это можно забрать. в конце концов, им нужно вернуться с чем-то новым на сцену. а в тексте видит совершенно не то, что там написано, а себя с андреем. себя, что в памяти, въедшейся под кожу, бегал как дурак с голой жопой, пытаясь понять, что же он на самом деле чувствует. он до сих пор не разобрался, как ему относиться к тем воспоминаниям, что внезапно всплыли год назад. и тем более не может разобраться, знал ли что-то об этом андрей или это его нахлынувшая тоска по нему вылилась в неприличную картинку. и может, он всё-таки сбежал от него из-за этого. в любом случае, думать много об этом не хочется, он уже думал, и думал, и думал за прошедший год столько, что грузовиков его тоски и напряжения хватит на весь питер. миша откидывается на кровать и упирается взглядом в потолок. сейчас он чувствует себя слишком одиноким. ему кажется, словно весь мир готов обрушиться на него. он зажмуривает глаза и видит перед собой ту самую улыбку князева, его ледяные от промёрзшего вечера руки, одна из которых покоится на правом плече в приобнимании и поддержке. — да, мих, это то, что нужно, — проносится в голове князевым голосом. горшенёв хватает гитару и пытается вспомнить мотив. ему бы хотелось в своём мозгу посвятить эту песню андрею. интересно, кому он на самом деле посвятил её и посвятил ли вообще. возможно.. вряд ли. стоп. нужно думать о работе. без андрея адски тяжело, на самом деле. да и наркотики миха принимал лишь бы не увязнуть в пучине отчаяния, лишь бы видеть его наяву, его, улыбчивого, живого, рядом. его копну светлых волос, что разбросаны в разные стороны, его искреннюю и чистую улыбку, его голос, что еле-еле превращается в журчливый смех, его вытянутую шею, что даёт голове покачиваться в такт мишкиным наигрышам, его плечи с явно выделяющимися остриями ключиц, его постоянно ледяные руки, словно вечно в снегу копается, длинные ноги, что иногда сваливались мише на колени, пока андрей занимался написанием чего-то нового в задумчивости. его не хватает, под боком, в загребущих горшенёвских руках. и горшок понять не может, откуда такая тяга и здоровая ли она вообще. возможно.. это и была та любовь, о которой он грезил? та настоящая, единственная, что своими лучиками светится изнутри, проникая аккуратно в само сердце? может быть, это было оно? мишку тянет невероятно, но он стонет от собственной беспомощности, бросает лицо в ладони, не зная, что ему делать. и ведь даже шурику не пожалуешься, он тем более беспомощен во всей этой истории. может лишь быть рядом и хоть стараться заменять ему андрея. но даже так, остаётся щемящая сердце тоска. через несколько дней миха собирает ребят на точке и радостно произносит, что днями и ночами не спал и наконец подготовил для них альбом, который осталось только записать. ребята хлопали, улыбались, поддерживающе касались плеч горшенёва. — наконец-то наш мишка вернулся, — балу обнимает друга и смотрит на него с невероятной гордостью. а миха лишь улыбается во все оставшиеся зубы. единственное, что отзывается внутри глухим стуком то, что все тексты принадлежат бывшему со-лидеру. на душе становится паршиво. они репетируют, объявляют о подготовке тура и просто весело проводят время вместе. балунов запретил остальным упоминать алкоголь и уж тем более наркотики, не представляя, что это будет значить для мишки. потому, они, трезвее всех трезвых, лишь работали на точке сутками, стараясь идеально всё отрепетировать. альбом записать удалось благодаря панкеру. и, наконец, они были готовы. андрей же, будучи в курсе событий, лишь созванивался с машей и шурой, узнавая периодически, как идут дела. балу сразу обозначил, что тексты князева — огонь, что большинство из старой тетради они забрали и ему жаль, что на этом их работа окончена. придётся искать нового текстовика. а князь предложил вариант. продолжать писать для них, только втихую от миши, и просто подкладывать ему эти тетради, обозначая их старьём. на том и сошлись. андрей был рад, что наконец-то «король и шут» выйдут из тени и зажгут этот мир по-новой. он невероятно искрился, радуясь каждому звонку друзей, что рассказывали, как глаза горшенёва горят, что в группе всё начало налаживаться, но, ему становилось тоскливо от того, что он не может в этом участвовать. а сам сидит с владом, уже вставшим на ножки, что ещё не до конца окрепли, потому ходить он может только с поддержкой в виде самого князева или стены. зато, он уже научился говорить слово «папа». от первого произнесения князь готов был из окна на радостях выпрыгнуть. первым делом маме сообщил, затем уже мышке. она от восторга аж на шурика запрыгнула вместе с трубкой у уха, искренне радуясь. ребята иногда заезжали, когда не было репетиций, всё разглядывали малыша, а балунов отмечал, насколько всё-таки он похож на князева и горшенёва. вырастит настоящим красавцем. маша часто брала влада на руки, целуя его в румяные щёчки. ей это шло настолько, что шура уже и сам подумал обзавестись дитём, но как только он высказал это маше, та лишь дала ему подзатыльник с саркастичным видом и заявила, что им ещё рано и они даже не женаты. но саша был готов, честно был готов уже и предложение сделать, и дом построить, и дерево посадить. эту девушку он видел с собой рядом всю жизнь и хотел бы продолжать видеть и дальше рядом только её. так шли дни, недели..

..однако, в один момент, пришла беда оттуда, откуда не ждали.

в одну дождливую майскую ночь раздался звонок в дверь. миха, открывший её, застыл. фиса. его маленькая фиса. одетая в какое-то тряпьё, с огромными синяками под глазами, что напоминали космос, с трясущимися руками, протягивающими очередную дозу, с едва держащимися на горшенёве глазами, что всё стремились закатиться. — мишен.. — не дослушал, закрыл дверь перед её носом. это он виноват. он сделал её такой. если бы не горшок, девушка могла бы добиться всего, чего бы она захотела. но, к сожалению, она захотела мишу. за ним прыгнула в самую пропасть, лишь бы быть рядом. и соблазн стал слишком велик. парень громко сглатывает, надеясь унять бешеное сердцебиение, но не может. в дверь стучат, а за ней раздаётся жалобный голос. — мишенька, пожалуйста, я так соскучилась по тебе, — плачет, стучит, умоляет впустить, — я могу тебе отдать её, хочешь? я так хочу быть рядом, пожалуйста, мишенька.. спустя пару минут таких мольб, она начинает кричать и пинать дверь ногой, заходясь в истерике, лишь бы её впустили. и миша сдаётся. он открывает дверь, а анфиса падает в его руки. она тут же цепляется пальцами в его шею, взглядом скользнув по царапинам, что она ему оставила. — мишенька, — почти шепчет, — пожалуйста, — зарывается в его крепкие объятия, цепляется за секунды их объятий, трясётся вся как осина на ветру, поднимает на него жалобные глаза, — побудь со мной. давай сделаем это вместе. — фис, я.. — снова сглатывает, уводя взгляд в стену, — завязал я, понимаешь, да? не могу, не хочу больше. — я знаю, что ты хочешь, — девушка остраняется и тычет пальцем в его грудь, прямо туда, где сердце находится, — я знаю, всё знаю. пожалуйста, миш, мне так одиноко. тебе же тоже одиноко, давай будем вместе. — не могу, фис, я завязал, обещал, что завяжу, — парень отстраняет её за плечи чуть дальше от себя, не силясь посмотреть в её глаза. она, заходясь в очередном потоке истерике, начинает лупить его небольшими кулаками в грудь, из её глаз начинают течь слёзы, а миша.. миша не может на это смотреть. он бы и хотел что-то исправить, но исправлять здесь больше нечего. ему тяжело. в один момент он, не способный вытерпеть всего этого, наконец слабо кивает. так легко надломить его. но он так подумал, ведь, при каждом употреблении он видел князя, — хорошо. — что.. ты сказал? — анфиса останавливается не сразу, поднимает не верящие глаза на парня. — хорошо, давай, в последний раз, — слова даются тяжело, сам не верит в то, что говорит. но если это единственный способ оказаться рядом с ним, он пойдёт на поводу. фису уговаривать долго не приходится. они проходят в комнату, где недавно ещё пахло свежестью ремонта и прозрачностью мая, фиса достаёт из сумки всё, что нужно, и они начинают. сгиб локтя неприятно побаливает. и что только пришло ему в голову? чёрт возьми, обещал же родителям, шурке, что завяжет, что и пальцем не коснётся этой дряни, но вот, рядом с ним всё та же его родная фиса, что вкалывает ему героин, в зубах он держит жгут. затем, меняются. и вот, они уже сидят и тупят в окно, упираясь в стену. раньше это был их дом. теперь это не важно. ничего больше не важно. только то, что спустя какое-то время андрей всё же пришёл. он был одет в мишкин чёрный свитер и шорты, склонился над его лицом, мягко улыбаясь, и журил его за всё происходящее. какие только галлюцинации не ловил горшенёв на наркотиках, но эта та самая, животрепещущая, та, которую он ждал так долго. княже рядом, с ним, ругает его по-ребячески, оглаживает лицо ладонями. а миша ведётся. его потрясывает от первой, и, как он надеется, единственной дозы за прошедший год. рядом не княже совсем, а фиска, что берёт мишу за руку и кладёт ему голову на плечо, шепча что-то нечленораздельное. у неё совсем нет сил ни на что. но она знает, что сейчас происходит. ей больше не обидно, это единственный её способ остаться с горшенёвым. и она снова уходит в пучину собственного обмана.

миша не отвечает на звонки.

это первое, что тревожит сашу. он целует машку в плечо, накидывает куртку, надевает кроссовки и бежит ловить такси. пора бы уже с такими разъездами и машину купить, да не на что пока. он просит водителя быть быстрее, желая успеть. что-то чертовски тревожно ему. неспокойно на душе. и он боится, что его мысли подтвердятся. но больше надеется на то, что горшок просто спит глубочайше от усталости и не слышит. но когда он взбирается по лестничным площадкам, когда видит открытую дверь, поддающуюся с первого толчка, когда заходит в комнату и своими глазами видит разбросанные шприцы, жгут и пакетик, а рядом двух свалившихся друг на друга мишу с фисой, он выражает неподдельный шок и глубоко вдыхает. садится на кровать и набирает знакомый номер. — саня, блять, ты время видел? — андрей зажмуривает глаза и трёт их большим и указательным пальцами, пытаясь экстренно проснуться. он впервые слышит настолько тревожный голос на том конце трубки. — андрюх, тут такое дело.. — пара секунд молчания, — ..блять, мы долго тебе не решались сказать, не хотели тревожить, тебе же нельзя было.. князев ничерта не понимал, от слова совсем. он пытался вклиниться в животрепещущий и взволнованный монолог, но одна фраза его заткнула напрочь. — миха недавно только вышел из лечебницы, но я нашёл его сегодня с фисой, они снова принимают. он снова подсел на эту хуйню. тяжело. мы не справимся, дюх, пожалуйста, — жалобный голос на том конце заставил князева подскочить, от чего едва заметно в кровати зашевелился влад. настоящая мольба о помощи. сердце неприятно ёкнуло. князев упал лицом в ладони, рядом зашуршал влад, большие глазки его поблёскивали в ночи. всё, сука, понимал. — сейчас всё в порядке? — неуверенное да. — завтра приедете ко мне, решим, что делать. сейчас забирайте миху домой, увозите его нахрен оттуда, звоните родителям фиски, сдавайте обратно.

снова. мы снова в этой чёртовой яме.

но на этот раз князев обязательно сделает всё, лишь бы эта тема их больше не коснулась.