Пурпурный рассвет

Канада, признаться, не горела особым желанием участвовать в предстоящей Парижской конференции. На взгляд Маргарет, её участие мало что могло решить в вопросах политики и международных отношений, однако она понимала и осознавала важность своей роли, как неизменной союзницы Америки и его сестры, когда ситуация в мире накалялась в связи с неугомонным стремлением СССР обойти её брата. При этих мыслях она почувствовала, как ей стало немного дурно. Затем она ощутила, как в груди нарастает злость и поднимается к горлу, стремясь найти желанное высвобождение в отчаянном крике, призывавшем остановить эту сумасшедшую гонку вооружений. Злость эта понемногу улеглась, стоило ей выйти из автомобиля, однако она никуда не делась и пригрела себе прежнее место на груди, окольцевав шею. — Маргарет, — она обернулась и увидела добродушное лицо своего госсекретаря, — с тобой всё в порядке? Ей ничего не оставалось, кроме как ободряюще кивнуть. Не нужно было посвящать этого милого старика в свои переживания и заботы, своих ему вполне хватало. К тому же узость человеческого мышления не позволила бы ему принять тот факт, что страна — ничем не отличающееся от человека существо. Для обычных людей страны всегда будут оставаться чем-то вроде приземлённых божеств, чей удел — взирать на жалких людишек с надменно-умудрённым видом и цитировать Макиавелли и других мыслителей. Не успела она шагу ступить и влиться в развёртывающийся хаос интеллигентов с журналистами и их вспыхивающими камерами, как её схватили в охапку и прижали к крепкому телу. В нос ударили знакомые нотки одеколона. Канада сложила два и два и сообразила, что это Америка. Впрочем, не было нужды усиленно соображать — голос Аарона нельзя ни с чем спутать. — Ты даже представить себе не можешь, как я рад тебя видеть. — Сообщил с радостной улыбкой Америка, продолжив сжимать в своих объятиях Канаду. Заразившись его настроением, Маргарет принялась также усиленно его обнимать в ответ, запамятовав о том, что любое приветствие на официальных встречах, кроме сухого, неуместно. Рядом с ними раздался сухой кашель, оповещавший им знаком прекращать эти обжимания, и, услышав его, Маргарет неуклюже оторвалась от брата, чтобы взглянуть на представителя Штатов и узнать в нём известного посла. — Мистер Даллес! — воскликнула она и протянула ему руку, которую тот не преминул пожать. — Я вас тоже рад видеть, мисс Уильямс. — Сказал мужчина с добродушной улыбкой, сверкнув стёклами круглых очков. — Извините, я вас не сразу заметила. — Сконфуженно проговорила Канада. — Ничего, я понимаю. Брат и сестра столько лет не виделись, почему бы им не выразить радость по случаю воссоединения? Не стесняйтесь, а я пока поговорю с вами, если вы не против. — Обратившись к канадскому госсекретарю, американский госсекретарь увёл его по направлению в здание, где должна была проходить конференция. Некоторое время они провожали взглядами госсекретарей, пока не вздумали снова обняться. Маргарет, второй раз оторвавшись от Аарона, взглянула на него, фонтанирующего счастьем, на его искрящиеся как никогда весельем глаза, и задала с ласковой улыбкой вопрос: — Отчего ты такой радостный? Аарон поправил фетровую шляпу на голове, галантно подставил руку для дамы и, наклонившись к её уху, произнёс с заговорщицким видом: — Пойдём, нас ждут великие дела. Маргарет усмехнулась тому, в каком забавно-мальчишеском амплуа брат порой представал перед ней. Несмотря на всю несерьёзность своего вида, Аарону удавалось приковывать к себе взгляды дам — и не только — и очаровывать их, сводя с ума. Канада вложила свою руку, и они вместе зашагали к зданию. — Ты ведь понимаешь, почему эта конференция важна? — полюбопытствовал Америка. — Она отменит оккупационный режим ФРГ. — Верно. — С твёрдой уверенностью ответил американец. — Эта конференция позволит Германии выстраивать свою политику, при этом ему не придётся просить разрешения у нас подойти к той или иной стране. А самое главное… — глаза Аарона особенно ярко заблестели в предвкушении последующих событий, — Эрих с этих пор один будет представлять всех немцев, разве это не чудесно? Маргарет не разделяла энтузиазма брата, но знала: возвращение Германии на международную арену отнюдь не предвещало ничего хорошего для коммунистов. Для них подобное стечение обстоятельств складывалось как нельзя лучше, однако она считала нужным относиться к Эриху настороженно. Канада, глядя на этого тихого, как мышь, немца, не могла не воображать, как в неожиданный момент он выскочит с ножом и воткнёт его в спину Америке. Жуткая картина, где этот злосчастный немец без тени жалости на лице сворачивал шею одному из своих людей, продолжала всплывать перед глазами. По её мнению, он был последним, кому можно было доверять. И к её (не совсем неожиданной) неожиданности, она увидела того самого Германию, решительным шагом направлявшегося в их сторону. Помянешь солнце – вот и лучик, как говорится. Несмотря на изменение формы правления, старые армейские привычки углядывались в фигуре немца: среди них тот же твёрдый шаг и нечитаемый холодный взгляд. «Прямо, как у отца, — подумала Канада». — Германия. — Америка. Вместо приветствия. Когда Германия приблизился, мужчины пожали друг другу руки, но из них Америка, как всегда, отличился энергией в движениях. Его руки — то туда, то сюда — словно стремились ухватиться за всё, за что могли ухватиться, и напоследок похлопали Эриха по его напряжённой спине. Всё-таки Аарон не обделил объятьями — пусть и сдержанными — и своего новоиспечённого союзника, на которого делал ставки в предстоящем противоборстве с коммунистами. Канада отметила, что с их последней встречи Германия стал выглядеть лучше. Болезненная худоба, возникшая вследствие тягот войны и придававшая ему крайне измождённый вид, исчезла. И, словно прочитав её мысли, Америка сказал: — Ты стал выглядеть лучше с нашей последней встречи. Скупая улыбка прочертила лицо Германии, и он ответил: — Благодаря тебе. Америка расплылся в польщённой искренней улыбке. Ему, как и любому трудящемуся человеку, безусловно, было приятно, когда его благодарили за помощь, признавали его заслуги. Особенно приятно становилось, когда благодарность слетала с уст во всём сдержанного Германии; добиться от него подобных слов было практически невозможно и, по словам Италии, «их приходилось клещами вытаскивать из него». — Но все же мне кажется, — протянул ничуть не стеснённый Аарон, открыто разглядывая лицо Эриха, — благодарить меня ещё несколько рановато. Германия собирался было вежливо возразить, как Америка шагнул к нему, беспрепятственно вторгнувшись в очередной раз в его личное пространство, и, не отрывая глаз с чужих, — в которых Канада впервые узрела подобие хоть каких-то чувств — произнёс тихим, но безапелляционным тоном: — Поблагодаришь меня потом, когда все немцы объединятся. По застывшему Эриху можно было предположить, выражаясь на языке поэтов, что в его душе разверзлась буря. Шнайдер раскрыл рот, чтобы выдать что-то необдуманное, да так и не издал ни звука, видимо, сочтя озвучивание своих мыслей в действительности необдуманным решением, и захлопнул рот, поджав тонкие губы. Аарон, словно поняв, что успело произойти с немцем за эти несколько секунд, дружески похлопал его по плечу и отошёл на два шага к Канаде. Далее он заговорил, дабы не позволить Германии увязнуть в собственных рассуждениях. — Кстати говоря, это Канада. Канада, а это Германия. Напоминаю вам, если вы вдруг забыли, перед кем стоите. А то я стою и думаю, когда вы наконец поприветствуете друг друга. Маргарет и Эрих, вмиг охваченные смущением, переглянулись, растерянно улыбнулись и кивнули, как бы признавая существование друг друга. Уильямс протянула руку, на которую Шнайдер уставился так, будто не мог взять в толк, что с ней делать, потом, стоило озарению снизойти до него, спохватился и своими худыми, но крупными пальцами обхватил женскую кисть, затем… Канада удивлённо вскинула брови, стоило Германии наклониться. — О, нет-нет-нет! — Аарон схватил Эриха за предплечье, предугадав его намерение. — Что ты себе позволяешь? Германия выпрямился и вопросительно воззрился на него, — если же он и был возмущён, то не подавал виду. Америка невозмутимо пояснил своё действие: — Она феминистка. Маргарет рассмеялась от комичности сложившейся ситуации. — Боже, Аарон, прекращай этот цирк, — сказала она и обратилась к стоящему с тем же выражением непонимания Шнайдеру: — Не воспринимайте его слова всерьёз. Ему, как всегда, не терпится рассмешить других. Любит вообразить из себя шута. — Маргарет не преминула поддеть своего брата. После слов Канады лоб Эриха разгладился. Аарон же, в свою очередь, начал в шутливой манере оправдываться: — Ну, а что? Это ведь правда! Не сообщи я её Эриху, он бы уже валялся на земле, придавленный твоим каблуком. Если ты не в курсе, феминистки не любят, когда им целуют руки. Объясняют они это проявлением неуважения со стороны мужчин. — Шнайдер кинул красноречивый взгляд на американца, а тот, интерпретировав его на свой лад, пожал плечами и выдал, как само собой разумеющееся: — Согласен. Женщины вконец обнаглели. Маргарет, улыбаясь, закатила глаза. Аарон любил, нет, обожал представления, особенно, когда играл в этом самом представлении главную роль — по большей части, роль прожившего свой век старика, так и не сумевшего воспринять реалии нового — наступившего — времени. — Как бы тебя не услышали американки, — улыбнулась Канада. Америка усмехнулся и, задержавшись обеими ладонями меж их лопаток, повёл их к зданию. Немца, если же и покоробил этот жест непринуждённости, не выказал каких-либо признаков неприязни, сохранив на лице выражение бесстрастности. Последствия Второй мировой войны сказались на Эрихе, наложили свой неизгладимый отпечаток на нём: если раньше он воплощал в себе средоточие хладнокровия, неестественного ледяного спокойствия, то в нынешнее время он выглядел несколько потерянно, чуть ли не каждая эмоция тенью проносилась на его лице. Отсутствие реакции на жест Аарона с его стороны могло означать, что они неплохо так поладили. Признаться, Маргарет было несколько жаль Эриха. Тот, если и не был согласен с действиями своего диктатора, всё же был в ответе за них перед миром. Это была непомерной ношы вина, которую он вынужден был искупить. Понимание всего этого заставило её понемногу проникнуться к нему сочувствием против воли, и она ощутила в груди прилив радости от осознания сформировавшейся связи между ним и её братом. Канада, определённо, не должна была испытывать подобные — какие-либо — чувства в отношении бывшего противника на поле боя, но слова Америки время от времени продолжали звучать в её голове. — Меня не покидает чувство, — вкрадчивым голосом заговорил Аарон, встав с ней плечом к плечу. В носу засвербело от противного запаха табака — Америка закурил, при этом вперевшись внимательным, изучающим взглядом в истощённого Германию. Как же ей больно было на него смотреть. — Будто он рассыпается в пыль, стоит мне прикоснуться к нему. — А зачем тебе к нему прикасаться? — не ожидая получить ответ от Аарона, посмотрела она на него. Спустя минуту пристальных красноречивых гляделок он выдал: — Маргарет, с таким же успехом ты могла спросить, зачем люди прикасаются друг к другу. — Выгнул он бровь, протянув губы в ухмылке. — Какую цель они преследуют? Какой смысл несут в себе прикосновения? — Прекращай. Мне правда интересно, почему ты так печёшься о нём. Речь, безусловно, шла о Германии. О Германии, никогда не дававшего покоя Европе — а именно, Англии и Франции — и никогда не довольствовавшегося малым. Германия, самонадеянный глупый мальчик, вздумавший бросить вызов Англии, растоптать Францию, нажиться на чужом труде, определённо, должен был вызывать у неё и Аарона глубокое чувство презрения. И Маргарет презирала его. Но Америка, на удивление Канады, злобы и иных чувств по отношению к немцу не испытывал; единственное, что исходило от него, — безмятежное спокойствие. Аарон многозначительно улыбнулся и сказал только: — Он будет мне безмерно благодарен. Учись, сестрёнка. — Я вижу, вы нашли общий язык, — сказала Канада, когда Германия отошёл, оставив их. — Кое-как, — ограничился тяжёлым вздохом Америка. — Что-то не так? — заподозрила неладное Уильямс, когда до неё донёсся уставший вздох никогда не унывающего Аарона. Даже в период Великой депрессии он не позволял себе вешать нос, захлёбываться в тоске и печали, вместо того предпочитая ускакивать на энергичные танцы с дамами и дрыгать ногами в такт тогдашним музыкальным композициям; услышать его тяжёлый вздох Канаде в то время не представлялось возможным. Она проследила его взгляд и удивлённо вскинула брови при безупречном виде Англии, не сводящего с них своих глаз. — Что он здесь делает? — тихо вопросил Америка. — Разве он не должен был отсиживаться на своих островах? Канада промолчала, следя за неминуемым приближением отца; стук трости сопровождал каждый хромой шаг, который он чеканил, что, на её взгляд, давало им — на самом деле только ему, Аарону, — понять, пути к отступлению отрезаны и близок час предстоящей шахматной партии, где в новом порядке будут расставлены фигуры. Маргарет знала: отец по-прежнему не согласен с ролью, отведённой ему в послевоенное время. Эдгар приблизился, и вместе с тем Уильямс ощутила, как воздух заискрился от повисшего напряжения между мужчинами. Канада перевела глаза на брата; тот вместо прежнего тепла своим существом теперь источал лишь холод, будто за считанные секунды покрывшись толстой коркой льда. — Маргарет, Аарон. — Поприветствовал их Англия. — Отец. — В тон ему ответила Канада. Установилось неловкое молчание. Однако, судя по выразительным взглядам, которыми отец с сыном обменивались друг с другом, они не чувствовали себя хоть сколько-нибудь скованными или обременёнными той самой неловкостью. Канада могла предположить, что они в уме вели целые словесные баталии друг с другом. В последнем не стоило сомневаться, поскольку молчание затягивалось и, похоже, никто не намеревался его прерывать. И Маргарет, решив, что так больше не может продолжаться, попыталась было развеять напряжение, как Аарон опередил её, подав голос: — Не ожидал, что увижу тебя здесь. Мне сообщили, твоё здоровье ещё не пришло в норму. Англия выгнул на короткое мгновение брови, удивившись (незлобному) обращению Америки к своей персоне, и, не раздумывая больше ни секунды, ответил в своей чопорной, сдержанной манере джентльмена: — На данный момент я чувствую себя намного лучше. Спасибо. Аарон прошёлся оценивающим взглядом по фигуре отца, по его трости, ногам, переглянулся многозначительно с сестрой, затем порекомендовал сухим тоном: — И всё же не стоило напрягать больную ногу, отправляясь сюда. Что подумают другие, увидев тебя? «Англия до сих пор не оправился от последствий войны?» После услышанного Эдгар слегка наклонил голову вбок и не без особого любопытства воззрился на сына, словно видел впервые. — Я вижу, статус сверхдержавы повлиял на тебя. Неужто мнение «Старого Света» в кои-то веки стало заботить тебя? — Англия, — недобро улыбнулся Америка, что заставило Маргарет сжать руками его предплечье, дабы его утихомирить, ибо чутье ей подсказало, что, если этого не сделать, брат с отцом снова поругаются, как в «старые-добрые». Риджуэй в ответ на её жест глубоко выдохнул, как бы принимая более умиротворённый вид, и продолжил, обращаясь к Эдгару: — Я понимаю, старость — не радость, память, к сожалению, расстраивается с течением времени… Но ты ведь и сам должен понимать: мы союзники, — а это значит, что мне не все равно, мне не плевать на чужое мнение. В конце концов, как бы тяжело мне порой ни приходилось принимать, ты мой отец, и я беспокоюсь о тебе. Англия осмысливал услышанное минуту, по истечении которой задумчивое выражение на его лице сменилось понимающим, будто всё сказанное Америкой было принято к его сведению и тщательно обдумано. Однако Канада снова напомнила себе, что не стоит доверять мимике отца, она убедилась, сколь усердно бы ни старалась, ей не удастся понять истинные намерения и помыслы королевства. — Рад это слышать, — сказал Эдгар и продолжил после небольшой паузы: — На самом деле цель моего приезда состояла в другом… Я надеялся застать тебя на конференции, поговорить с тобой. Меньше всего мне бы хотелось с тобой ссориться. Америка остался невозмутим, как скала; и Канада, тонко чувствовавшая душевное состояние брата, несколько удивилась его равнодушию — настоящему, не поддельному. Выглядело так, словно он пропустил мимо ушей слова Англии. Будь всё иначе — та пугающая неестественная тишина, исходящая от Аарона, вряд ли бы её потревожила. Проходит мгновение, два. Америка до сих пор молчит. И Эдгара, нетерпеливого, ненавидящего медлительных людей, лживых людей, людей, намеренно утаивающих ту или иную информацию, наивно полагающих обыграть его, Англию, и ставящих себя выше него, не то чтобы разозлило… Вид его делается озадаченным, он прищуривает глаза и, будто что-то выискивая, вглядывается в лицо сына и даже делает шаг вперёд. Маргарет помнила, в те «беззаботные» времена, задолго до Войны за независимость и накануне, стоило Аарону рассердить Эдгара, тот точно также ошпаривал его ледяным взором, что моментально осаждало непоседливого сына. Злоба и гнев пламенем распирали грудь обоим, да только старшему удавалось совладать с ними и отрезвить младшего, привести его в чувства, напомнить об их положении, о том, кем они друг другу приходятся, кто из них кто. Кто отец? А кто из них Империя? Америка, собравшись с мыслями, наконец отвечает: — Поговорим как-нибудь в другой день. Сегодня не выйдет. Тон Аарона твёрд и непреклонен. Любой другой согласился бы с ним. Но Эдгар, словно задумав игру, хранит молчание, а лицо его — не только его — подобно зеркальному отражению, водной глади, не волнуемой шёпотом ветра. Какое-то ещё неимоверно долгое мгновение Англия и Америка стояли, устремив друг на друга взгляды, лишённые чувств, пока не раздался восклик на французском, выведший их из ступора — считай, мысленного ожесточённого спора. Последующих слов друг другу от родственников не последовало, и Эдгар, не раскрыв более рта, удалился восвояси, оставив своих детей — на самом деле, только Канаду — глядеть ему вслед с озадаченными лицами и недоумевать. Маргарет перевела обеспокоенный взгляд на брата и тихо обратилась к нему: — Аарон, с тобой всё в порядке? Америка, прикрыв веки, глубоко вздохнул и, простояв несколько секунд с опущенными ресницами, выдохнул облегчённо, после чего, раскрыв глаза, обвёл ими помещение, затем фигуры Англии и Францию, подошедшего к другому для привычного обмена колкостями. Та же гулкая тишина по-прежнему звенела в ушах Маргарет. Канада, не получив от него ответа, дотронулась до его щеки, и он наконец обратил на неё внимание, оторвавшись от своих раздумий. Вместе с тем тот злополучный звон в ушах перестал волновать, а тревога птицей улетучилась, уступив место свистящим порывам невероятной лёгкости. — Аарон. Повторила она его имя, а тот, будто опомнившись, окинул её привычным смешливым, озорным взглядом, где в глубине играли чертята, и, чуть наклонившись к ней, сказал: — Пойдём, поздороваемся с Голландией.