Пурпурный рассвет

— Пройдёмся по Парижу? — неожиданно спросил Америка, подойдя к Германии, когда долгая, изнурительная конференция завершилась, к огромному облегчению всех стран и их граждан. В тот момент Эрих ощутил, как сердце от волнения и неожиданности подскочило к горлу, ладони вспотели, а дыхание спёрло так, будто в мгновение ока он переместился в Африку — по его богатому опыту, неудачное место для ведения боевых действий. Он прикусил внутреннюю изнанку щеки, про себя проклиная свою излишне бурную реакцию; в конце концов, война давно была окончена, а надобность трястись над выполнением приказов мнительного фюрера, над сохранением в строжайшей тайне планов по ликвидации того же самого фюрера отсутствовала. Ему больше не нужно было беспокоиться о том, что кто-то рассекретит его планы и доложит обо всём Гитлеру. Однако, несмотря на всё это, Шнайдер вряд ли когда-либо перестанет ненавидеть подкрадывающихся и появляющихся весьма неожиданно. Америка не относился к подкрадывающимся людям, о появлении сверхдержавы Эрих без заранего извещения догадывался сразу. При виде американца у Шнайдера в уме возникало одно слово: непринуждённость — оно, на его взгляд, полностью описывало личность нынешнего гегемона и оно же виделось в каждом его движении, в каждом шаге. Эрих не мог вспомнить, чтобы Аарон куда-то спешил или шёл очень медленно, он не припечатывал подошву к земле, как Англия, не порхал над ней, как Франция, в споре не настаивал на своей правоте, но не позволял переубедить себя без наличия весомых доказательств. Из этой непринуждённости следствием вытекала умеренность, и, казалось, он придерживался умеренности во всём, начиная от походки, заканчивая отношением к людям и странам. Его отношение к другим нельзя было описать, как нарочито вежливое или же бесшабашно дерзкое. Вполне возможно, Америка пытался везде соблюсти золотую середину (хоть и не всегда у него это получалось). Виделась во всём этом Германии бесконечная гонка за недостижимым идеалом (он и сам болел и страдал тем же самым). Впрочем, свой последний визит в ФРГ Аарон проделывал на самолёте с кучей шоколадных батончиков для маленьких немцев, после спуска с которого он, едва держась на ногах, пьяным волочился по направлению к квартире Эриха, где бесцеремонно грохнулся прямо на чужую постель. Как он умудрился в таком состоянии управлять самолётом, уму непостижимо. Однако волнение было вызвано не только Аароном. Помимо подкрадывающегося Америки, Шнайдера беспокоили косые взгляды, которыми их одаривали страны. Внимание стран, в большинстве своём, было приковано к Соединённым штатам, чей статус, считай, возвысил его над Старым Светом, и они не упускали из виду каждое действие этого зазнайки, глупого мальчишки, выскочки, как выражались некоторые из европейцев после «выходки» Риджуэя. И их внимание автоматически притягивалось к тому, с кем контактировал Америка. — Ну, так что? Пойдём? Он кивнул без колебаний, желая как можно быстрее уйти отсюда подальше, от их оценивающих взглядов, насмешливых, осуждающих, презирающих. В их глазах, Эрих представлял собой жалкую тень самого себя; обладай они тем же влиянием, которое обрёл Америка после второй мировой, от Германии остались бы одни воспоминания да страницы в учебниках по истории, а от самого Шнайдера — ничего, помимо праха. Однако они имели право и полное на то основание ненавидеть его. Будь Германия на их месте, он бы прикладывал всевозможные усилия, дабы без зазрения совести выказывать все свои негодование и ненависть к нему, и, вполне возможно, был бы в какой-то степени рад, если бы все единогласно решили ликвидировать его, как страну. Последнее фактически даровало бы ему свободу, освободило от многих утомительных обязанностей, в том числе, от чувств и от болезненного несоответствия действительности восприятию самого себя. Он с самого начала, с момента появления на международной арене Второй Германской империи, лелеял глупую надежду превзойти Британскую империю и подняться на самую вершину, занять первое место в числе великих держав, руководящих этим миром, да только не рассчитал сил и позволил надеждам вскружить голову. Благо, исход второй мировой разбил надежды вдребезги — осколки отныне невозможно будет собрать воедино, рассыпались в зыбучий и блестящий на свету песок. Он так сильно, нетерпеливо рвался к воображаемому трону, желал всеми фибрами души занять его, скинув оттуда соперника, денно-нощно разыгрывая в голове сценарии возможных событий, поступи он так и так… но нет. Он всегда плёлся где-то позади своих братьев, европейцев, всегда от них отставал, никак не мог поспеть за ними. А с объединением германских земель он заслуженно влился в число влиятельных государств, став самой могущественной империей… после Британской, разумеется. Но второе место, к несчастью для для него и всех, не удовлетворило его эго. Что же до нынешнего времени, Эрих ощущал лишь безграничную усталость, пронизывающую всё его тело, отчего вопросы, кто какое место занимал, отпали сами собой. Но, тем не менее, его влияние потихоньку, но возрастало, что откровенно раздражало… всех. Всех тех, кого он присоединил к своим землям в войне. Одни — те, кто добровольно сложили оружие в войне против него — предпочитали провожать его завистливыми взглядами, приговаривая что-то вроде: «Германия проиграл, но всё равно утёр нос всем. Это всё благодаря тому, что он расположил к себе Америку»; другие открыто выражали своё возмущение. К последним отнёсся Франция, его крайне возмутило заявление Америки «не трогать Эриха Шнайдера» — оно возмутило всех, — и он начал в властной манере бывшей империи требовать с новоявленного гегемона предать Германию пыткам в качестве заслуженного наказания за все свои злодеяния. Тогда Франция метал из глаз молнии, встряхивал гневно головой, никак не унимался, но Америка стоял на своём, не посчитав нужным внять словам своего бывшего наставника. Разговоры о произошедшем не стихали месяцами. Все настойчиво поговаривали, что Германия согласился стать личной подстилкой Америки. Германия помнил, как Россия, скривив лицо в презрительной гримасе, выплюнул ему в лицо: «Шлюха Америки» — и, резко развернувшись, стремительно выплыл из здания переговоров с поражающей для него живостью и быстротой. Удивляло, что, несмотря на резко сократившееся население, Иван мог твёрдо стоять на ногах и не падать лицом в грязь перед Аароном. Эрих, встретившись с Америкой лицом к лицу, также твёрдо стоял и в то же время в мыслях бесстыдно взывал к богу, прося его лишь об одном — о скорой смерти. Ибо смерть не предвещала ничего плохого; единственное, что ждало его после смерти, — пустота, а с ней — умиротворение и покой. То, в чём он нуждался наиболее всего после войны. Смерть обещала предсказуемый конец, а Америка… Чего добивался Риджуэй, встав на его защиту перед Старым Светом, одному богу было ведомо. Признаться честно, Шнайдер не видел смысла в его действиях. Речи американца о справедливости, о жестокости царящих в Европе порядков, согласно которым было заведено победителю насиловать побеждённого, о виновности всех тех, кто не противодействовал Гитлеру ещё в начале войны, его мягкие взывания к милосердию европейцев над Германией, безусловно, воодушевляли; казалось бы, невозможно было не проникнуться его идеей искоренить с корнями это варварство, эти дикие церемонии… если бы его вдохновенные проповеди, которые он вёл, не грозили ему потерей одного союзника — Франции. Франция был готов пойти на всё ради ликвидации Германии — и все это знали. Когда же выяснилось, у Америки нет в намерениях учинять акты мести и расправы над немцем, он пришёл в высшую степень ярости, что пригрозил своему бывшему подопечному потерей вотума своего недоверия к нему и выходом из НАТО, обещав отвернуться от него раз и навсегда. Вряд ли бы Аарон побежал тут же исполнять чужие желания — не в его характере. И Германия ломал голову, думая о том, какую цель преследовал Риджуэй, всячески пытаясь подружиться с ним, ради которой ещё и был готов лишиться расположения самой Франции, с кем его связывали тёплые взаимоотношения. Несколько Эриху было известно, Франция — единственная европейская страна, с которой наиболее часто контактировал Америка. — Хэй! Эрих вздрогнул и обернулся: Аарон указывал в направлении ближайшей кофейни. Он предложил беззаботным тоном как ни в чем не бывало, словно озадаченное выражение лица немца осталось для него незамеченным: — Выпьем кофе? Германия неожиданно для себя выпалил без лишних раздумий: «Да!» — и откашлялся, приставив ко рту кулак, не в силах избавиться от чувства неловкости и стыда за самого себя. В критические моменты привычки давали о себе знать, и он, не отдавая себе отчёта, механически реагировал и также механически раскрывал свой рот. Тогда-то Эрих и проклинал своё прошлое, в котором предпочтение отдавал военной подготовке, вместе с тем проклинал и Пруссию, не перестававшего твердить ему об их великом будущем. Аарон прошёл вперёд, за что Шнайдер был ему бесконечно благодарен. Германия подозревал, что выглядел он не лучшим образом, поэтому достал из кармана пиджака платок и лёгкими движениями стал прикладывать ко лбу, дабы уж наверняка следы нервозности исчезли с лица. Не то чтобы от внимания гегемона могло что-либо ускользнуть, — в чём ФРГ не сомневался ни секунды, — но держать внешний вид опрятным было его обязанностью. Он расположился напротив Америки и, стараясь не встречаться с ним взглядом, взялся за изучение меню, стараясь как можно дольше оттянуть намечающуюся беседу. Казалось бы, десять лет — немалый срок, многое успело произойти за это время, но за все эти десять лет с окончания войны он так и не пристрастился к светским беседам, предпочитая отмалчиваться и вслушиваться в чужие разговоры. Тогда-то он ловил себя на мысли, что оставался тем же маленьким застенчивым мальчиком, на которого другие смотрели со смесью снисхождения, страха и отвращения, и тотчас же брезгливо отгонял её от себя. Казалось бы, за эти десять лет многое изменилось, но он чувствовал себя так, будто изменения специально обходили его самого стороной. Это было невыносимо. — Что закажешь? Шнайдер, не поднимая глаз с меню, почувствовал, как в ожидании ответа на него уставился Риджуэй. Сосчитав до пяти, он несмело поднял голову: Аарон громко постукивал пальцами свободной руки по столу, другой рукой подпирал подбородок, и всё его внимание было бесстыдно обращено к нему одному. Смущение, к досаде Германии, одолело его существо, и он, борясь с нахлынувшим чувством, отвёл глаза к подоспевшему официанту. Неизмеримое облегчение в тот момент наполнило его грудь, и он спокойно выдохнул. Слова на французском легко сорвались с его уст: — Мне, пожалуйста, мокко. Америка улыбнулся и заказал то же самое. Не успела неловкая тишина повиснуть в воздухе, как Аарон с той же лёгкой улыбкой подметил: — Каждую нашу встречу ты говоришь всё лучше и лучше. Эрих не сдержал встречной улыбки. Сколько бы подозрительности не таил в своей душе Германия по отношению к сверхдержаве, он не мог не признать: в компании Америки тяготы поразительно-неведомым образом забывались, словно груз вины мигом опадал с его истерзанной души. Конечно, не обходилось без неприятностей, но с какой страной их не случалось? Тем более, Аарон был терпелив к Эриху, любезен с ним, не проявлял к нему агрессии, — немец, подписав капитуляцию, даже в смелых мечтаниях не мог о таком вообразить. И его даже не изнасиловали. Чудо, одним словом. — Я… Эрих собирался было сказать, что он очень активно практиковался в английском языке; когда выдавалось свободное от работы время, скупал на последние средства американские книги в оригинале, зачитывал их до дыр, чтобы в памяти откладывались целые абзацы; но потом вовремя прикусил язык. Вместо всего этого надо было сказать что-то совершенно другое, — что произвело бы у Америки о нём новое впечатление, которое бы не вязалось с образом трудяги. Подумав, он неспешно заговорил: — Ты мне льстишь. Я время от времени совершаю ошибки, ибо нет возможности попрактиковаться с носителем языка. Если бы ты чаще меня навещал, то… — и заткнулся, осознав значение собственных слов. До Эриха не сразу дошло, что он только что предложил Аарону видеться с ним почаще. Любопытно, не окрасились ли его уши в красный? Аарон разорвал тишину, не позволив Германии увязнуть в собственных мыслях: — Я как раз думал о том же самом! Как насчёт того, чтобы отметить Рождество вместе? Все прочие мысли Германии ухнули куда-то вниз, в бездонную пропасть. Он не сразу нашёлся с ответом, но, к счастью, к нему на помощь снова подоспел официант с напитками и поставил их на стол, выиграв время для него. В идее Америки не было ничего зазорного, да только у Эриха не было никакого желания пересекать собственные границы. А Шнайдер был уверен, что американец предлагал провести выходные у него, в столице, где необходимо было соблюсти целую кучу утомительных формальностей, как, например, приветствие президента, вице-президента, других людей не менее важных должностей, интервью репортёрам, снимки, обязательное проявление на камеру дружелюбия к другой стране и прочее-прочее. Но он не мог отказаться. Пока. Они с Америкой состояли не в самых близких взаимоотношениях, чтобы с лёгкостью обмениваться парой ласковых; зная это, оба по отношению друг к другу старались придерживаться правил этикета. И в этих натянутых отношениях, сквозящих одними расчётом и вежливостью, во всей этой показухе Эриху виделось напряжение, которое рано или поздно должно было разрешиться. И Аарон сделал первый шаг по его разрешению. Эрих, немного подумав, решил пойти ему навстречу и ответил: — Да, почему бы и нет? Германия, взглянув на него, оказался не в силах оторвать от него взгляд, будто перед ним открылось нечто завораживающее и в то же время ужасающее. Без того сияющая улыбка Америки воссияла во сто крат, уподобив его самому солнцу (тысячам солнц). По коже Эриха прошлись мурашки, и он не успел понять, что стало причиной такой реакции. — Всё хорошо? — побеспокоился Америка. — Ты вдруг побледнел. — Да… — неуверенно протянул Германия. — Не волнуйся. Я только что вспомнил, что мне придётся менять планы и графики. Америка, казалось, удовлетворился этим ответом, судя по выражению лица, с которым он попробовал кофе. Шнайдер, не теряя секунды, потянулся к своему стакану, стараясь более не смотреть на собеседника. На этот раз он был уверен, что его щёки были залиты предательски-вызывающими оттенками алого.