4.
1 июля 2024 г., 03:54
Примечания:
В воспоминании Германии (почти) действия происходят в бункере Гитлера. Германия тогда уснул 19 марта 1945 г., проснулся на следующий день.
Германия не знает, какие слова подобрать, чтобы описать чувство, образовавшееся в груди, — оно сродни пустоте, беспощадно и неумолимо утягивающей его в самую глубь, на самое дно, которого никак не видать; и ему остаётся только обречённо парить в темноте, питаясь глупыми надеждами на освобождение.
Эрих горько усмехнулся, поражаясь самому себе, поражаясь тому, что, несмотря на безвыходную ситуацию, он умудряется находить в себе дар поэта, способного увидеть красоту в разрушениях.
Ничего, кроме разрушений, эта война не принесла. Ничего, кроме бед, горечи и поражений.
В самом деле, на что он надеялся? На что рассчитывал? Неужто он думал, что победа на обоих фронтах с лёгкостью достанется ему? Не могли же его противники преподнести ему документ о капитуляции на блюдечке с голубой каёмочкой, верно? Или поднять белый флаг, подобно Франции?
Он знал, на что шёл. Он знал, с кем будет воевать. Он знал, что придётся биться не на жизнь, а на смерть с самой Британской империей, владычицей морей, и Советским Союзом, занимающим огромные земельные пространства. Заведомо невыгодное положение. Проигрышное. Любой дурак это поймёт и посмеётся над ним в конце.
После окончания первой мировой он, помнится, дал себе обещание никогда больше не развязывать войны на два фронта. Также помнится, как он, будучи Второй империей, перед началом боевых действий обговаривал план Шлиффена с королем Вильгельмом II и его генералами; каждое такое обсуждение заканчивалось на хорошей ноте, укрепляя в нём уверенность по поводу достижения быстрой победы. Этот план был хорош, но многое в нём не учлось. Первая мировая завершилась бы в его пользу, если бы всё пошло по плану. Он изначально предусматривал быстрый захват Парижа, однако наступление на столицу его извечного врага затянулось, а то и вовсе пошло прахом, стоило России собрать мобилизованные войска быстрее обычного, а Британии — вмешаться и выступить на стороне тех двоих.
Чёрт бы побрал Британию и его непомерные аппетиты. Совсем уже обожрался, этот старый, неугомонный, озлобленный, готовый на всё ради выгоды империалист!
Да чёрт бы побрал их всех! Германия так сильно их ненавидел, такая злоба брала верх при мысли об этих троих, что он бы зазрения совести набросился на них и задушил, будь они все смертными. Он бы станцевал на их могилах, если бы они все сдохли. Такая радость, такое умиротворение бы воцарились в его душе, получи он подобную весть; празднество по случаю их смерти длилось бы сорок дней и ночей (столько, сколько было принято горевать по покойнику)!
Он стиснул кулак и с размаху ударил по стене, грудь его ходила ходуном, взор застлала горькая пелена. На стене осталась вмятина, но он не обратил на неё никакого внимания, полностью поглощённый чувствами бесконечных утрат, усталости и бессилия, покалывающего сотнями игл в конечностях. Он лбом привалился к стене и, чувствуя, что не в состоянии больше сдерживаться, захлебнулся рыданиями, позволив слезам пролиться вниз.
«К чёрту, к чёрту, к чёрту! — билась в голове одна-единственная мысль». Эрих, вторя своей мысли, не беспокоясь о том, что его могут услышать, крикнул в пустоту комнаты: «К чёрту вас всех!», — и издал нечеловеческий, страдальческий вопль, а после упал на колени, согнувшись в спине и прикрыв лицо ладонями. Рыдания продолжали содрогать его измученное тело, и он, когда его одолело бессилие, сомкнул глаза и не заметил, как провалился в беспамятство.
Германию разбудил голос Пруссии, и он, очнувшись, обнаружил себя лежащим на полу, скрючившимся, сжавшимся в жалкий комок. Он приподнялся и протёр сонно глаза, надеясь на то, что его старший брат сжалится над ним и перестанет прожигать его взглядом. В конце концов, Эриху необходимо было собраться с мыслями и привести себя в порядок. Он знал, что выглядел паршиво. Дал волю чувствам, называется. На то указывало и многозначительное молчание брата; оно наваливалось на него неподъёмным, страшным грузом и готово было вот-вот раздавить его. Он ненавидел, когда Пруссия безмолвствовал, – до войны ужаснее пытки не существовало.
Он встал на ноги и как ни в чем не бывало, выражая перед старшим невозмутимость на своей породистой физиономии, стряхнул со своей военной формы, которую не потрудился снять вчера, невидимую пыль.
Пруссия, вальяжно сидя в кресле, по-прежнему хранил угрожающее молчание; будь всё в (относительном) порядке, он бы держался за живот, надрываясь от смеха и сопровождая этот смех желчными комментариями по поводу неопрятного вида Германии. Это значило одно — до него дошли неутешительные вести.
Эрих не стал идти вокруг да около и произнёс:
— Гитлер подписал…
— Да, мне доложили. — Небрежно отмахнулся Генрих. — Можешь не говорить.
Это было чертовски похоже на Генриха. Он не отличался сдержанностью и изысканностью манер, он с лёгкостью перебивал собеседника, как только тот высказывал очевидную, по мнению Пруссии, мысль; при этом, при своей склонности к хвастовству и огромной любви к самому себе он в два счёта раскрывал свои помыслы; не получалось у него ни недоговаривать, ни говорить загадками, ни юлить. При подобных попытках его собеседник моментально догадывался, о чём вёл речь великий и ужасный Пруссия, и тотчас получал по голове, ибо своим нежеланием выслушивать Генриха, задевал его огромное эго. За последнее обязательно приходилось расплачиваться.
Эрих намеревался было пойти по своим делам, вот только Генрих остановил его, произнеся сухим тоном:
— Ты должен отыскать Америку и сдаться ему.
Эрих, думая, что ослышался, недоумённо переспросил:
— Что?..
— Ты слышал. — Раздражённо откликнулся Пруссия.
Младший Шнайдер обернулся к старшему и задал вопрос:
— Предлагаешь мне пойти и раздвинуть перед ним ноги?
— Почему сразу раздвинуть?
Германия набрал в грудь больше воздуха, почувствовав, как преисполяется бессильной злобой.
— Ты сам меня просвещал в этих вопросах. Забыл?
Генрих просвещал Эриха непосредственно после торжественного объявления о появлении на международной арене нового участника — Германской империи. Эрих, будучи в теле четырнадцатилетнего подростка, стоял рядом со старшим братом и канцлером Отто фон Бисмарком — считай, его отцом и основателем. Солдаты, преисполнившись патриотическим духом, вынули сабли из ножен, взметнули ввысь, к небесам, и в один унисон радостно воскликнули победоносное: «Ура!», ознаменовав своим кличем рождение Второй Германской империи.
Казалось, ничто не омрачит этот светлый день и веселье будет длиться до самой ночи. Но недолго было веселье, день всё же был омрачён кое чем. Если быть точнее, кое кем. В самом конце Зеркального зала стоял Франция, выбивающийся из числа солдат своим безрадостным лицом; он смотрел на Германию неотрывно, и в его немигающих глазах, подобно буре, взвивалось что-то непонятное и в то же время что-то до одури знакомое.
Эрих не придал тому значения, обратившись вниманием к своим солдатам. У него были дела поважнее и поинтереснее, чем бесполезные думы о враге, постигшем несчастье проиграть ему. Фактически, победителем в этой войне был Пруссия, однако в борьбе против Франции он прибегнул к помощи Союза германских земель, что делало их — не только Пруссию — обоих победителями.
Позже, когда он думать забыл о нём, Пруссия подошёл к нему с ухмылкой и повёл, как оказалось впоследствии, к Франции. Его взор был мрачен и холоден, как и подобало бывшему законодателю мод, не подпускающему к себе никого, кроме людей с зеркалами. Собой же Франсуа представлял неудачное подобие мраморного изваяния, нагло претендующего на сравнение своей красоты с красотой греческих божеств.
С каждым шагом, сокращающим расстояние между ними, Эрих чувствовал, как робость сдавливала его сердце в тисках, отчего оно было готово вот-вот остановиться, а в венах разливался жар… который только разгорался сильнее при виде обманчиво покорного Франции. Он знал, что Франсуа создаёт видимость той самой покорности, ибо его холодный взор обещал им — ему и Пруссии — жестокую и унизительную расправу.
— Нет, не забыл, — совершенно спокойно ответил Генрих.
— Тогда я не понимаю, почему ты на этом настаиваешь…
— Эрих, эти порядки формировались на протяжении многих столетий. Я не могу просто взять и отменить их. В конце концов не я их придумал. Поэтому ты должен понимать, что у тебя нет выбора. К кому ещё ты пойдёшь сдаваться? К Англии? Или, быть может, к России, а? Никто из них, слышишь, никто не сжалится над тобой, как Америка. Ты и сам прекрасно знаешь, что они разорвут тебя на куски, стоит тебе лишь появиться перед ними. Америка, в отличие от других, не вёл стольких войн, которые бы ожесточили его, как нас, европейцев. Да, это всё из-за его молодости. Но всё же! Он — твой последний шанс сохранить хоть какое-то подобие самостоятельности на международной арене.
У него не было выбора — он был прекрасно осведомлён об этом, и Генриху не стоило это лишний раз упоминать. Ему нужно было всего-то выбрать меньшее из двух зол. Выбор был невелик: Америка, готовый мстить ему за своего отца, или Россия, чьё население он систематически истреблял? Они оба теснили его с двух сторон: первый — с запада, другой — с востока. И у обоих была одна цель: занять Берлин, его столицу. В то время, пока американцы только-только пересекали Рейн, русские неумолимо приближались к городу.
Фюрер пребывал в ложных представлениях о непобедимости вермахта, германской нации. Поэтому он мог отдавать бесчисленные распоряжения, не мириться с поражением, не верить докладчикам об ужасном состоянии армии, менять одних военачальников на других, но ничего не мог изменить. Рано или поздно неотвратимая неизбежность настигла бы их всех, как если бы Красная армия в скором времени окружила разбомбленную столицу. А Шнайдер и другие военные, не обременённые иллюзиями и нереальными амбициозными планами по покорению всего мира, – все те, кто не желал приукрашивать суровую действительность, знали, что Берлин будет так или иначе захвачен. Германия не мог вынести эту мысль.
— Ну? Ты так и будешь стоять там? — повис в воздухе вопрос Генриха. — Иди давай.
— Куда? — состроил вид непонимающего Эрих, всё ещё не готовый выдвигаться в неизвестный путь.
Пруссия встал, подошёл к нему и вложил в его ладонь свой железный крест. Германия хотел было вернуть, но сильные руки брата сжали его руку с крестом, не позволив ему исполнить задуманное. Не поднимая глаз, Генрих тихо заговорил:
— Ты должен идти на запад, к Рейну. Чем быстрее тебе удастся найти Америку, тем лучше будет для тебя. Никто больше не посмеет к тебе прикоснуться, ибо ни у кого не хватит духу выступить против него.
— Но Гитлер…
— Ты до сих пор печёшься об этом старике? — нетерпеливо отозвался Генрих, встретившись с ним испытующим взглядом. — Забудь о нём. Он предал тебя и всех нас, подписав этот приказ. Единственное, что его по-настоящему волнует, — его собака. Перестанешь появляться перед ним, а он и не заметит.
Эрих молчал, оглушённый услышанным, не в силах воспротивиться воле старшего брата. Тем временем Пруссия продолжил:
— … поэтому сохрани его в память обо мне, о своём самонадеянном глупом брате.
— Ты куда-то собираешься? — отказываясь верить в свои догадки, тупо вопросил Германия.
Генрих грустно улыбнулся и сказал:
— Пойду навстречу России. Попытаюсь приостановить движение Красной армии.
Эрих глубже вздохнул, чувствуя, как глаза наполняются слезами, и поднёс ко рту сигарету подрагивающими пальцами. Его взгляд был прикован к железному кресту, который так и не нашёл своего истинного обладателя. Германия не знал, находится ли в живых его брат. За все эти годы не пришла ни одна весточка из Советского союза, которая бы оповестила его о Генрихе. Как бы он ни пытался разведать у России хоть что-нибудь о брате, тот беззастенчиво растягивал губы в хищном подобии невинной улыбки и отвечал: «Он в лучшем из миров».
Иван может издеваться над ним сколько пожелает, Эрих в любом случае выведет правду наружу и вынюхает всё о своём брате. Для того требовалось заручиться поддержкой. И Германия, недолго поразмыслив, знал, чьей поддержкой заручится, если приложит к тому необходимые усилия.
