Побочные эффекты переноса

      Ребёнок лет четырёх стоял на стуле перед накрытым обеденным столом, рассматривая множество тарелок перед собой, наполненных ферментированной капустой с красным перцем, горячим супом с ещё лопающимися от жара пузырями и мандариновыми танлулу. Отец сидел напротив него, читая книгу с обложкой, похожей на запотевшее стекло душевой кабины, рядом с ним сидела девочка постарше с собранными в два хвоста волосами, она держала в правой руке металлические палочки и влюблённо поглядывала на завёрнутые в кунжутные листья рис с тунцом. Мама то приходила с новыми тарелочками панчанов, наполненных салатом из шпината, молодым луком, жареными вешенками, то уходила за другими тарелочками.       От них веяло праздником и бесценным уютом, который разгорается не от домашнего очага, а от тесной связи, сшитой нитками между членами семьи. Это был обычный день. Не день рождения.       Чонвон убрал бинокль от глаз из-за грохота в соседней комнате, и окно чужой квартиры стало совсем мелким. День рождения был у него, и проводил он праздник в загаженной маленькой комнате, где запирался на несколько самостоятельно вкрученных щеколд и замков, пока изуродованная кухня превращалась в пристанище для отпустивших дух. Женский пьяный невменяемый крик, нечленораздельные слова, драка с собутыльниками и выгон на лестничную площадку мужчин: у первого синяк на скуле и кровоточил череп, второй приложился виском о верхний шкафчик на кухне и потерял равновесие, третий врезался в ограждение у лестницы и упал на пол, не устояв.       Однажды Чонвон в бинокль наблюдал за тем, как в одной из квартир напротив, в двадцать второй, праздновали день рождения девочки-подростка младше него, и отец напился так, что разругался с женой и спал на диване. Его часть была видна отсюда. Чонвон не испытывал к девочке жалости, даже когда наблюдал, как она ревёт на своей кровати, обнимает длинную подушку и елозит по розовому пледу. Он смотрел за ней и думал о том, что каждому человеку в этом мире суждено пройти через страдания. Через множество страданий. И она должна быть благодарна за то, что отец всего лишь раз испортил ей день. Матери Чонвона не нужны были поводы для выпивания, она делала это каждый день, за исключением тех, когда готовилась встречать представителя опеки.       Он жутко хотел есть. Возле матраса, на котором он ёрзал последние полчаса и смял всё постельное, лежали пустые коробки из-под лапши. Тошнотворно пахло специями и даже открытое окно не помогало, нужно выбросить. Он пытался делать это из окна, но мусорный бак находился слишком далеко, слева у главного входа в их комплекс на подъездной дорожке. Соседи снизу выехали несколько месяцев назад за неуплату квартиры, оставив кучу долгов, и с тех пор они жили в двухквартирном доме одни. Хозяйка нижней комнаты появлялась раз в полгода, и они не пересекались.       Чонвон выпрямился, отлипнув от окна со сдвинутой вбок створкой, и прислушался, глядя в темноте на дверь комнаты, в щель которой пробивался жёлтый свет. Стало значительно тише. Шум поднялся на улице, и он осторожно, как кот, выглянул одними глазами. Трое мужчин вразвалку спускались по въездной дорожке мимо мусорного бака. Они, пьяно и неразборчиво переговариваясь, пошли вниз по спуску улиц, переплетающихся между собой как змеи или ветки в гроздьях винограда. Никто не обратит внимание на трёх алкашей на улице, снующих без повода.       Они жили в трущобах района Ынпёнгу, который все сеульцы называли Хэллпёнгу. По-настоящему адское местечко, и в этом они правы. Квартиры здесь дешёвые и сбредаются сюда все сливки маргинального общества. Пусть тут жили много семей и вполне счастливых, приехавших из провинций и маленьких городов в поиске лучшей жизни, также тут жили мелкие и крупные воры, мошенники и даже бывшие заключённые. Именно тут — Чонвон даже знает, где именно; там на стенах здания они оставили граффити в виде черепа — жил серийный убийца Ю Ёнчоль, который убивал проституток и богатых стариков в начале нулевых. Чонвона тогда не было и в помине, но история этого человека прочно засела в нём как в жильце прискорбного района, куда не сунется ни один турист.       Последние несколько дней у него острые проблемы с кишечником. Деньги все ушли, в кошельке у матери вообще редко заваляется лишняя монета. Он не разделял радость от зимних каникул с остальными школьниками. Для него каникулы означали постоянный поиск развлечения вне дома, когда в школе он просто вставал в пять утра и возвращался домой к десяти вечера, не особенно прилагая усилий. Однако сегодня у него были другие планы. Он дожидался, пока мать, убаюканная спиртом, уснёт где-нибудь на полу, в ванной или, что бывает реже, на кровати, оденется потеплее и пойдёт гулять на всю ночь. Иногда он думал о том, что бы делал, если бы кучу лет назад не решили отменить комендантский час, и всегда приходил к выводу, что был благодарен этим дяденькам и тётенькам за то, что давали ему возможность хоть в какое-то время побыть счастливым.       На улице было морозно и холодно, но в комнате было холоднее. Сквозняк задувал за шиворот и кусал босые ноги. В кармане куртки, висящей на полусломанной вешалке, зацепленной за ручку двери, он нашёл девять тысяч вон. Он покупал одно и то же в круглосуточных магазинах, когда удавалось сбежать, и пытался питаться хоть как-то калорийно, не зная, когда выйдет поесть в следующий раз. И так как чувство голода усиливалось, он решил рискнуть и пойти на улицу сейчас.       Надел джинсы, которые купил прошлой весной через друга, натянул свитер и поверх застегнул куртку, которой было уже три года, но выглядела она новенькой, только купленной. У него была привычка хранить вещи бережно и долго, ведь жить в стрессовом состоянии, переживая о том, что следующей зимой будет не в чем ходить, ему не нравилось. Он уже переживал такие эпизоды. Весь мусор возле кровати он собрал и сунул в бумажный пакет с другим мусором, скрепляя их степлером. Штрафы за не рассортированный мусор приходили им частенько, но ему было всё равно, да и управленцам улицы тоже — они гасили эти штрафы, закрывая глаза на их семью, носящую звание нищей и несчастной.       Чонвон приложился ухом к двери. На кухне текла вода из крана: ровно, без перебивок, однотонный шум напора о керамику. Он отворил все замки один за другим, делая это как можно тише, проворачивая щеколды без скрипа и дребезжания. Дверь легко открылась, и он выглянул в коридор. Было темно, а шум воды усилился. Телевизор не работал. Чонвон старался не дышать, чтобы не чувствовать кислоту и ржавость алкоголя. Её тело он нашёл в спальне возле кровати, она спала на полу, не позаботившись о том, чтобы укрыться или хотя бы надеть нижнее бельё. Сморщившись, он закрыл дверь в спальню, облегчённо выдохнул, выключил воду и проверил везде свет, а затем обул резиновые тапочки и вышел в подъезд, не забыв взять с собой ключ. Запирать её одну внутри было опасно, могло случиться что угодно, но и идти без ключа из дома — тоже. Он мог просто не попасть обратно.       Февраль всегда был холодным, каждый его день рождения.       — Вам не холодно? Без шарфа, без ботинок. На улице минус четыре.       В дэсон-марте всегда немного душно. Крыльцо магазина под бело-зелёным козырьком укрывала плёнка из полиэтилена, чтобы не пропускать холод. У входа на крыльце стоял деревянный круглый столик, на пластиковых зелёных стульях сидели два взрослых мужчины с проседью и курили. На него обычно никто не обращал внимания. Магазин стоял аккурат напротив их дома, и его появление в магазине не было чем-то удивительным, все привыкли к его внешнему виду. Но вот продавщица почему-то заговорила с ним.       Чонвон взглянул на неё. Ей около тридцати. Форма на ней не такая потрёпанная, как у старых продавщиц. Недавно приняли на работу. Её внимание к лицу было раздражающим. Она рассматривала его глаз, будто неведомое чудо.       — Не холодно.       Ему хотелось сказать, чтобы она не пялилась, но он сдержал язык за зубами, сверля взглядом свои покупки. Он взял банку мягкого тунца за две триста, костный суп за тысячу двести, суп из морских водорослей за почти четыре тысячи и упаковку уже сваренного риса за тысячу пятьсот вон. У него осталось всего десять. На зубную пасту не хватило денег, и пришлось выбирать: или еда, или зубная паста.       — С вас девять тысяч вон.       — Восемь и девятьсот девяносто.       — …Да. Верно.       Пренеприятнейшая женщина. Он сложил все покупки в свой пакет и вышел на улицу, отодвигая рукой плёнку. Изо рта шёл белый пар, мгновенно замерзая в воздухе, оседая на коже колючими иголками инея. Кожа сразу же краснела, но он любил холод так же, как и холод любил его. Ему нравилось ходить по ночной улице и чувствовать, как ледяные руки схватывают его тело и заставляют напрягаться, чтобы организм вырабатывал больше тепла и не дал умереть. Это давало ему чувствовать себя живым.       Он спускался вниз по дороге, свернув влево от углового магазина, смотря под ноги, ступая по белой надписи на асфальте об ограничении скорости. Справа на возвышении находилась средняя школа Ёнсин, которую они только-только окончили с Сону. Он знал все ходы в ней и все проулки. И эти мозаики с пагодами, лучниками, воинами и летописцами, учащими никогда не сдаваться. У следующего жилого дома на повороте улицы росли чёрные японские сосны, отделанные большими камнями. У подъезда была припаркована одна белая машина, в окнах не горел свет.       Чонвон присел на один из камней, доставая из пакета банку тунца. Сразу же послышался характерный шорох снега на травянистом газоне, в кустах рядом лежали очистки от мандаринов. Чонвон позволил себе улыбнуться, не думая ни о чём.       — Руки, давай, иди сюда. Давай-давай.       Чёрный худой кот протяжно и высоко мяукнул, словно бы человек отбирал у него добычу прям из зубов. Он подошёл к школьнику, взобрался передними грязными лапами на колени и потянулся к щёлкнувшей крышкой банке тунца, чувствуя зверский аппетит. Руки снова недовольно и претенциозно прокричал, и Чонвон опустил банку на асфальт возле своих ног. Кот тут же набросился на еду. Тоже наверняка голодал несколько дней, как и его глупый хозяин. Чонвон провёл ладонью от головы между ушей до самого хвоста, слушая плотоядное агрессивное шипение.       Чонвон вытянул ноги и сунул руки в карманы куртки, смотря на промокшие от снега носки. Его было не так много, но он всё равно умудрился подцепить. Через восемь дней начнётся Соллаль. Весь Сеул превратится в цветасто-пульсирующе-яркое месиво, всюду будут запускать салюты, каждый человек будет желать хорошего грядущего года и почаще навещать свою семью. Сеул опустеет; большинство сеульцев разъедется по своим собачьим конурам в разных провинциях полуострова и настоящих столичных можно будет перечитать по пальцам.       Школа только через месяц. В прошлый сухой эпизод за день до приезда представителя опеки мать взяла себя в руки и подала его документы в Интернациональную старшую школу Сеула. Как он её умолял. Стыд и злость сжирали его изнутри от воспоминаний тех унижений, через которые ему пришлось пройти, чтобы уговорить её подать документы в ту же старшую школу, в которой будет учиться и Сону. Он обещал ей найти работу и самостоятельно оплачивать обучение, а сам сидел на камне под чужим домом и слушал, как уличный кот, которого он считает своим, уничтожает подчистую тунец.       Отпраздновать день рождения они с Сону решили в заброшенной младшей школе Ынхё. Она закрылась ещё в восемнадцатом году, потому что стало катастрофически мало детей. Люди в целом сейчас не думают о детях. Люди никогда не думают о детях. Чонвон сунул руки в карманы и побрёл по дорогам в сторону заброшенной школы, идти было всего с сорок минут. Местная молодёжь не думает о том, чтобы завести ребёнка; такая мысль не приходит и ко зрелым. По улицам всё чаще гуляют иностранные детки с большими глазами разных цветов, с разномастными волосами, даже светлыми от рождения. А тех, кто детей рождают, тоже не назовёшь достойными родителями. Вот его родители подарили ему жизнь. И зачем? Они не думают о нём сейчас так же, как и семейные пары с собаками о своих несуществующих отпрысках. Да и никогда не думали.       Дети мало кому нужны. Столько детдомов, столько насилия и убийств, столько несправедливости, как много бравых речей и как мало настоящих действий от благотворительных фондов. В среднюю школу к ним приезжала волонтёрская организация с предложением для учителей помочь детям из интернатов и детдомов, научить их чему-нибудь, наполнить любовью. Ни один учитель так и не подписал договор о волонтёрской работе. Поехал ли туда вообще кто-нибудь? Волонтёрство развивалось стремительно. Помогали пенсионерам, животным, малоимущим, беженцам с северной стороны. Детям, как бы, тоже помогают. Становятся ли они от этого кому-либо нужны? Кому они нужны, если не нужны собственным родителям? А может, Чонвон ошибочного мнения, ведь к ним хотя бы кто-то приезжает и заботится — пока в его доме о нём позаботиться некому.       В свой день рождения он взял выходной. Госпожа Сон поздравила его с праздником и пожелала хорошо закончить старшую школу и попасть в дружелюбный класс, а потом приписала, что ждёт его на работе следующим днём. Каникулы у него часто проходили в работе, и он всегда пытался находить закрытые варианты, где не придётся видеться с клиентами и посетителями. Не хотелось напороться на знакомых. Сортировка на складе — идеальный вариант. Госпожа Сон принимала весь товар, сканировала его и оформляла документы, а он разбирался с ним дальше, отводил в зал для консультантов. Иногда приходилось работать в две смены, когда нужны были деньги. Но больше он любил работать в ночь. Тогда платили вдвое больше за те же усилия.       На работе он не был уже третий день по законным выходным, деньги заканчивались. Он оплатил коммунальные услуги, мобильную связь и купил школьный проездной, и вот, деньги уже на нуле.       Хотелось оставить покупки дома и прийти без них, но если он зайдёт домой, то вряд ли уже выйдет обратно. Школа стояла посреди жилого комплекса, со всех сторон её окружали громоздкие многоэтажки. Внутри всё истлело и иссохло, голые деревья украшали по бокам асфальтированный потресканный вход с закрытыми на амбарный замок воротами. Чонвон пробрался через дыру в проволочном заборе, шурша пакетом, свисающим с запястья, и попал на футбольную площадку с ещё не облупившимся покрытием. Трёхэтажная прямоугольная школа со светло-зелёной крышей была изрисована и исписана кем только можно. Замок на парадные двери надевали множество раз, но, как и сейчас, он сбрасывался в течение нескольких дней, открытый отмычкой.       Пахло плесенью. Дождливый августовский сезон перешёл в дождливый осенний, а затем выпал снег. Было удушливо пыльно. Линолеум покрыт грязью и обломками, штукатуркой. Резиновые тапочки наступали на камни, рассыпали их в пыль или натыкались на болезненную твёрдость. Дверь, ведущая в первый класс, едва жила, стекло в стене было выбито и разбросано по полу.       Судя по всему, сегодня тут, кроме них, никого не будет. Хоть какое-то счастье.       Сону он нашёл на втором этаже в учительской. Сону в целом любил именно это помещение. Здесь открывался вид из дверей прямо на лестницу, внутри были столы, в шкафах и ящиках хранилось так много разных бумаг, что за всю жизнь не перечитаешь. Именно этим он и любил здесь заниматься. Столько всего интересного можно было найти, особенно в заключениях об умственно отсталых детях, инвалидах, психопатах и прочих интересующих экземплярах.       Сейчас Сону сидел в секретарском кресле и курил, одетый в чёрную толстовку, джинсы и куртку-парку цвета хаки. Достаточно популярную среди молодёжи. Он этим гордился.       — А вот и именинник! А я думал, что тебе кабзда и ты не придёшь. Но вот — явился.       — Пешком шёл, — он подошёл и хлопнул друга в рукопожатии. — Я спустился и покормил ещё кота. Поэтому так. Пойдём в столовую?       — Хотелось бы на крышу, да тут крыша херня. Давай в столовую. У меня для тебя кое-что есть.       Чонвон насупился.       — И что же?       — Увидишь. Пошли.       Сону затушил окурок о подоконник, повидавший всякое, но выбрасывать не стал, а сунул в пачку сигарет и, прихватив с собой новые документики, пошёл вместе с Чонвоном на первый этаж к столовой. Каждый раз посещая её, они думали о том, встретятся ли им крысы или какие-то ещё модифицированные монстры, однако пока что всё было чистым-чисто. Дружили они уже множество лет и планировали так дружить до самой смерти. Сону часто шутил о том, что им суждено умереть в двадцать семь, по крайней мере, ему — уж точно. До тридцати доживать он не собирался, и не только из-за того, что им светила армия. Сама романтика смерти внутри клуба двадцать семь казалась ему идеально вписанной в сюжет своей жизни.       Чонвон не сказать что разделял его взгляды, но был относительно согласен насчёт того, что долго жить в этом мире им нет смысла. Точно не им.       В столовой были покрыты газетами окна, полосы света прорезались сквозь щели, полосуя пол и столы, заставляя бумагу рыжеть, светлеть, текст местами уже сошёл с листов. На одном из столов стояла небольшая запакованная коробочка в пакете с опустившимися полиэтиленовыми ручками. Сону довольно сел на лавку, повернулся лицом ко вставшему в проходе между столами Чонвону и опустил на другую половину стола захваченные бумаги, которые унесёт домой в сумке.       — Ну что? Давай отпразднуем!       — Да что праздновать-то? — рассмеялся Чонвон. Неловкость встречи растопилась под вниманием и потекла по венам от сердца к кончикам пальцев.       — Святой праздник. Садись, — Сону похлопал по столу. — Сейчас будем пробуждать все твои детские желания.       — Эй.       — Садись-садись.       Чонвон разместился на лавке напротив. Холод прожигал даже сквозь штаны, мороз немного кусал стопы через носки. Сону вытащил коробку из пакета и потянул за торцы, распаковывая бенто-торт. Он был маленький, покрытый белым кремом, а на его верхушке кондитер слепил упаковку из тридцати яиц. Вылупленные цыплята собирали собой число шестнадцать. К боковой стенке коробки прилагались две маленькие вилочки.       — Зачем потратился? И так нормально бы посидели. И у меня будет болеть живот от сладкого.       — Хватит бурчать! — Сону достал из кармана пуховика пачку сигарет, вынул одну, проковырял вилочкой небольшое отверстие в середине торта, насколько это было возможно, и вставил её туда фильтром. Достал зажигалку под несдержанный смех Чонвона и поджёг конец, хоть и было бессмысленно.       — Что ты творишь?       — Загадывай желание! На свечки денег у меня не хватило, — теперь уже хихикал Сону.       — Да нечего мне загадывать. Ничего не хочется.       — А ты подумай. И вообще, не выкобенивайся.       Чонвон улыбнулся под пристальным возмущённо-наигранным взглядом друга, подумал-подумал и загадал привычное желание из года в год, и пусть оно никогда не сбывалось, никто не запрещал слепо загадывать — а вдруг. Подумав об отце, Чонвон подул на псевдо-свечу, посмеялся с глупости и сунул эту же сигарету себе в зубы, воспользовавшись вторично зажигалкой и затянувшись.       Торт оказался вкусным. Они варварски его затыкали вилками, Сону съел половину птенцов.       — Мы Соллаль отмечать в этом году будем? Можно напроситься к кому-то из друзей. Например, к Юне. Она всегда рада любой тусовке в своём доме. И сможем даже переночевать. На улице торчать не хочется.       — Тебя разве не заставят ехать к родителям в Чончжири? Традиции, как-никак.       — По идее да. Но я не хочу. Слышать опять от матери о том, какой я худой как скелет, да и ты же знаешь, моя сестра будет жаловаться на меня все дни, пока мы будем там. Она же ненавидит меня. Лучше пусть они сами поедут.       — А они согласятся оставить тебя тут одного?       — А что они сделают? Изобьют меня? — Сону хмуро фыркнул, ёрзая на месте. Чонвон взял ещё один кусок торта, сладость сковывала рот. — Пусть хоть убьют. Не поеду. Я тоже драться умею.       — Смотри не переусердствуй.       — Да куда там.       — Тогда можно и к Юне. Мама всё равно не празднует Соллаль. А если вдруг и будет, то со своими…       — Что тебе подарить?       — Ничего.       — Тогда надо подумать, что подарить Юне.       — Это не так и сложно. Ей много чего можно подарить.       — Ты прав. Ты знал, что она тоже поступила в СИШ? — Сону качнулся на лавке, отрывая задние ножки от пола. — Мы можем попасть в один класс. Было бы прикольно.       — Да, наверное. Мне всё равно. Главное чтобы мы вместе учились. Не представляю, что я буду ходить куда-то без тебя. Мне там делать нечего.       — Это точно.

Ψ      Ψ      Ψ

2016

      Первый день первоклашки всегда очень знаменателен и волнующ. Мама поправляла жёлтую школьную шапку, пока они стояли перед пешеходным переходом в ожидании зелёного сигнала. Линия под ногами горела красным. Ранец за его спиной был непривычным, но очень интересным аксессуаром. Школьная форма ему не очень нравилась, пришлось отказаться от своей привычной любимой одежды, но ему это казалось вступлением в новый, взрослый мир. Зато светоотражающая куртка была очень яркой.       Чонвону в целом нравился этот день. Мама не пила уже неделю и готовилась к третьему марта, на улице шёл крупный снег, они шли за руку и прохожие ему улыбались, замечая его яркие вещички и понимая, что теперь он первоклассник. Ему очень хотелось, чтобы и папа пришёл на праздник, посетил красивейшую — Чонвон ещё её не видел, но он уже уверен — школьную церемонию, сфотографировался с ним. Учиться он будет в начальной школе Сангнам. Мама говорила, что это очень хорошая школа и что каждое утро его будет забирать автобус, а после школы — отвозить обратно домой!       Вид школы заставил в его глазах сверкать звёзды. Множество этажей, множество родителей с детьми, они затерялись в толпе — он чувствовал только руку матери, сжимающей его — и затекли с основным потоком в школу. Внутри было тепло и приятно, его мягкие щёки, покрытые алостью и поцелуями мороза, стали оттаивать. В фойе родители раздевали своих детей, мама сняла ему жёлтую шапку и стала причёсывать, надела ему жёлтую кепку, а затем сама поправила свой вид у зеркала. Чонвон уже начинал любить школу. Если благодаря ей мама будет всегда такая нежная, заботливая и любящая, он готов ходить в неё каждый день и получать много-много похвалы от учителей за свои достижения.       Чонвон постоянно смотрел на свой именной значок на груди. Он желал надеть его последние три недели, и наконец-то этот день настал!       Церемония проводилась в актовом зале. Играл национальный гимн, последний шестой класс — Чонвон с горящими глазами из толпы таких же, как и он, смотрел на этих взрослых школьников и мечтал стать таким же — поднимал флаг, и директор произносил короткую приветственную речь. Женщиной она казалась приветливой и доброй. К их классу вышел их первый учитель, поклонился и представился Чхве Минуком; толпа ребятишек радостно поприветствовала его, родители коротко поклонились и улыбнулись. Шестилетки-выпускники подарили каждому первоклашке по хризантеме.       Все первоклассники, учителя и директор на фоне школьного знамени сделали фото, а затем они сделали фотографию с родителями и с первым учителем. Столько улыбок на одном фото! В мире не собрать столько счастья, которым был усеян актовый зал. Нарядные, с красивыми причёсками, в юбочках-платьицах-пиджачках. Дети под руководством учителя, который шёл впереди с маленьким жёлтеньким флажком, строем отправились в свои классы. Родители остались снаружи. В классе учитель раздал им учебники, помог найти место за партой и провёл короткое знакомство. Весь день они играли в разные игры. Тут было столько интересных ровесников! Ему не терпелось прийти сюда и завтра, и послезавтра, и наконец-то в его жизни наступит новая чудесная тропа.       Несмотря на то, что Чонвон познакомился с Сону ещё в первый день во время игр, по-настоящему их знакомство свершилось на второй день, когда в пятнадцать минут восьмого он сел в школьный автобус, поздоровался с водителем и неловко проковылял до самых задних мест, присаживаясь возле окошка. Ещё через несколько остановок, на которых садились школьники, до задних мест дошёл мальчик, который с большим неудовольствием уставился на него.       — Я тут хотел сидеть! Это моё любимое место! Мы с мамой всегда садимся на задние кресла, и я сижу у окна!       — И что? Я первый сюда сел!       — Конечно, ты живёшь вон там, — Сону указал пальцем в заднюю стенку автобуса, — а я живу тут! Ты всегда будешь первый садиться!       — Сядь в другом месте.       — Не буду! Я тут хочу!       — Мальчики, не ссорьтесь и сядьте, — прозвучал уверенный и строгий голос взрослого. Наверное, какой-то учитель.       Сону испуганно дёрнулся и тут же сел на сиденье, прячась за спинкой переднего и пытаясь стать тише воды, ниже травы. Когда на них перестали обращать внимания, он посмотрел насуплено на соседа. Его щёки так набухли, что вот-вот бы лопнули.       — Всё из-за тебя, — прошептал он.       — Ты первый начал кричать. Почему это я виноват?       — Ты сел на моё любимое место. Я всё расскажу сестре.       — И что она сделает?       — Нашлёт на тебя бесов.       — Она что, ведьма? Как из сказок? — глаза Чонвона вновь загорелись.       — Ты что, дурак?       — Сам такой! — надулся Чонвон в ответ. Однако любопытство его так и распирало, и он всё же не удержался от вопроса: — А что такое бесы?       Сону стал выглядеть более озадаченным и будто бы сам задумался о значении слова, пусть и всем видом пытался показать, что знает, что оно значит.       — Ты просто глупый, вот и не надо тебе знать. Такие слова знают только я и моя сестра.       — Бе-е-е, — Чонвон обиженно показал ему язык и отвернулся к окну. — Будешь таким злым, никто с тобой в школе не будет дружить.       — А я и не ищу друзей. Особенно если в школе учатся такие, как ты.

Ψ      Ψ      Ψ

      Пошёл снег. Синоптики обещали снегопады вплоть до конца марта, и всё же снег никогда не мог надоесть. Даже когда приходилось продираться сквозь сугробы ранним утром, добираясь до школы, создавалось ощущение, что вокруг творилось волшебство. Чонвон и Сону стояли на крыльце заброшенной начальной школы и смотрели, как сырую землю и футбольное зелёное покрытие заметало белым покрывалом. Носки полностью промокли за пять минут нахождения на улице. Стоило, наверное, надевать ботинки. Пахло морозом, продирающим нос и трахею, оседающим на горле инеем. Всюду горели огни фонарных столбов, магазинных витрин, квартирных окон. Городская романтика.       Сону соизволил в день рождения провести его до дома.       — Обожаю зиму. Вот бы это всё не прекращалось. Что думаешь? Тебе подходит зима.       Чонвон пропустил последнее мимо ушей.       — Тогда, думаю, ты бы обожал лето, — хмыкнул Чонвон. — Тёплых деньков бы явно не хватало. Витамин D от солнца, и всякое такое. Впадаешь в депрессняк. Особенно от того, что идёшь в школу в темноте и возвращаешься тоже в темноте. Ты, кстати, будешь брать репетиторов? Говорят, к суныну готовятся с первого класса.       — Не знаю. Пока нет, думаю. Да и сестра моя против репетиторов. Говорит, что школа нужна, чтобы там и учиться, а не тратить деньги невесть на что. Да и школа дорогая сама по себе. Туда еле пробиться можно. Платная всё-таки, ещё и интернациональная. Я вообще удивлён, что нас туда взяли.       — Это да. Я думал, у меня нет шансов.       — И не говори!       Зимний Сеул по-своему прекрасен и, может, иногда совсем не уступает какому-нибудь Нью-Йорку. Хотя Чонвону хотелось бы жить где-то в более отдалённом от мегаполисе месте. Несмотря на строгие правила, тут всё равно достаточно шумно и многолюдно, всюду холод бетона и железных крыш, то ли дело пригороды или какие-то уезды. Если он доживёт до тридцати, он хотел бы жить где-то в Сувоне или Ансане. Их старшая школа находилась в Соннаме, в пригороде Сеула, и им двоим добираться до неё было с полтора часа на автобусах, пересекая реку, разделяющую берега столицы, по мосту. Он уже представлял, как они будут вместе садиться на автобус в школу и приезжать обратно домой, как и раньше, но на этот раз совершенно самостоятельно и по-взрослому.       В спину Чонвону прилетел снежок.       Сону покатывался со смеху, видя его озадаченное лицо, да и весь он выдернутый из размышлений выглядел нелепо. Вот значит как! Завязав пакет и оставив его на удачно подвернувшейся скамейке, Чонвон набрал в голые руки побольше неслипающегося снега и ответил на вызов в их ожесточённой снежной дуэли.       Сону с детства имел привычку нападать первым. Чонвон имел привычку давать сдачи.