Побочные эффекты переноса

      Кровь.       Она всюду: из носа, из губы, в глазах — покрывала мир алым. Затупели все чувства, кроме ярости. Он замахнулся, кулак врезался во что-то твёрдое, но не твёрже камня — кость. Отдало в руку лезвием — скуловая. Горло сжималось от того, как много пыли вдыхал он через рот, пытаясь отдышаться и не потерять сознание. Несомненно, заходить на территорию «Гризли» в Хэллпёнге было не лучшей идеей, особенно чтобы оставить праздничное граффити поверх их теггинга. Кто же знал, что такая безобидная шалость будет отслеживаться? В целом… Чонвон и Сону подозревали… но нет ничего приятнее, чем сбить немного спеси с тех, кто этого заслуживал.       Южная сторона района от оранжевой линии метрополитена принадлежала «Гризли». Если говорить в общем, не только им — в тех кварталах жили беженцы, бывшие воры в законе, фальшивомонетчики, бывшие заключённые, жёны нынешних зэков, алкоголики и наркоманы, и в такой среде выросли дети улиц, которые завладели кварталами и отгоняли из них всех других подростков, как мелкую шпану. Чонвон не раз ввязывался с ними в стычки, иногда по своему желанию, иногда по ошибке, однако сейчас они с Сону залезли сюда целенаправленно, чтобы разбавить чёрно-белый мир февральских дней яркими красками.       Алые горячие капли упали в снег живописью.       — Зубы все на месте?       Чонвон пробежался языком по нижнему и верхнему ряду.       — Дырок не обнаружено.       — Какой же ты еблан.       — Жизнь такая.       Сону прижал к носу тыльную сторону ладони и стёр подсыхающий кровавый след.       — Я говорил, что это дурная затея.       — Нет.       — Нет?       — Ты говорил, что это хуйня ебаная.       — Смысл тот же.       — Зато теперь им придётся все перекрашивать. Может, устанут на моменте покраски стены в прежний цвет и не будут портить здания своими безвкусными чёрными теггингами.       — Ага. Теперь поверх них наши оранжевые. Где-то я это уже видел.       — Какая мерзость.       — Твоя идея.       — С чёрно-оранжевой ассоциацией — нет.       В планах у них всё ещё было отмечать Соллаль у своей бывшей одноклассницы и по совместительству подруги, у которой они тусовались почти ежедневно в лучшие времена школьной жизни. Из этих соображений они сбежали из кварталов «Гризли» в метрополитен раньше, чем их мозги размазали по стенам, и запрыгнули в один из вагонов, который отвезёт их на противоположную сторону реки. Оттуда нужно будет проехать около пятнадцати минут на автобусе — и дело в шляпе. В городе целый день пусто, большинство уехали на праздник в родные деревни, и они могли спокойно передвигаться по городу без пробок и радоваться быстрому трафику.       В кварталах района Сохо они отрыли приличный канцелярский магазин, и Чонвон купил на кровные деньги хорошенький скетчбук, где половина листов была для карандаша, половина — для красок, а Сону взял коробку японских акриловых маркеров. Юна была той художницей в классе, которая рисовала на каждом уроке и каждой перемене, а потому с выбором подарка всё было проще простого. Они знали, что хуже всего придётся ей — никто никогда не знал, что нужно дарить парням. Даже сами парни.       Угловой дом встретил их зелёными стеклянными дверьми и надписью над ними «Добро пожаловать в дом-виллу». Они вытерли обувь о синие коврики и зашли в подъезд через ещё одну дверь. Внутри было божественно тепло, и они могли отогреться от мороза, накрывшего Сеул. Они поднялись по лестнице на последний третий этаж, облицованный светлой плиткой и подоконниками с цветами, и позвонили в звонок возле чёрной двери. Стали переминаться в ожидании. Прислушались. Некто шагал из комнаты слева вперёд к ним, вправо и снова к ним. Точно Юна. Открылась внутренняя дверь, затем внешняя. Они сделали шаг назад, чтобы не получить по носам, и без того…       — Матерь божья, опять? Вы снова дрались?       — Не друг с другом же.       — Кто пришёл? — раздалось из глубины квартиры.       — Чонвон и Сону. Мам, нужна аптечка.       Мама Юны была уже привыкшей к тому, что мальчики постоянно попадали в передряги и их приходилось вытягивать оттуда за шкирку. Сону и Чонвон сидели в закрытой комнате Юны, стены которой были поклеены обоями в виде ночного неба, всюду висели плакаты любимых групп и большой разноцветный флаг с драг-квин. Вокруг рабочего стола и над ним на полках громоздились миллионы плюшевых и не очень игрушек. Она сидела перед ними на игровом стуле, пока они жались друг к другу на её одноместной кровати, и обрабатывала ссадины и кровоподтёки. Переносица Чонвона покрылась тёмными пятнами, губа треснула так, что заживать будет с две недели. У Сону порезы были на шее и на руках.       — Вас за смертью посылать — и та без косы останется, — усмехнулась Юна, с прищуром и хмуро всматриваясь в отбитое лицо. — У тебя ресницы стали чёрными от крови, надо оттереть. Иди в ванную, там стоит мицелярка, сейчас дам тебе ватные диски.       Ванная у них была маленькая и тихая. Всё стояло друг на дружке, но было в этом своё очарование. Чонвон встал перед зеркалом у двери, смочил диск мицеляркой и стал протирать закрытый глаз, стараясь не давить, чтобы не было ещё больнее. Видок не очень. Его почти белая бровь тоже окрасилась кровью, как и сплошь белые ресницы, несколько из них осыпались на щёку после протирания. Голубой глаз покраснел из-за лопнувший капилляров. Приложили несильно, но эффект продержится ещё несколько дней. Могло быть и хуже. Он прополоснул рот, чтобы избавиться от металлического привкуса во рту, выбросил ватный диск в мусорку и вышел из ванной.       В гостиной уже накрыли стол. Юна никогда не уезжала из Сеула, потому что их большая семья жила вместе, и самые старшие родственники тоже были здесь, а именно — бабушка по линии отца. Сону уже сидел на диване перед столом и смотреть телевизор, по которому показывали новогоднюю программу со спектаклем «1828, Ёнгёндан». Юна бегала с кухни в гостиную, накрывая на стол, бабушка сидела в кресле и смотрела спектакль, мама хозяйничала на кухне, а отца пока не было видно. Чонвон попал под руку и был затащен на небольшую кухню с тёплым оранжевым светом, и ему вручили большую тарелку блинчиков с кимчи.       — Ну красавец. Глаз-то теперь будет заживать долго.       — Бывало и хуже, госпожа Кан. Не стоит беспокойств.       — Да кто ж за тебя, дуралея, беспокоится…       — А ты почему прохлаждаешься? — спросил Чонвон, ставя блюдо на свободное место, едва раздобыв его на столе, что скоро начнёт ломиться от яств. Сону недовольно взглянул на него, будто бы друг вот-вот раскроет его план ничегонеделания, и другие тоже это подметят. — А ну вставай. Расселся.       — Вы и без меня отлично справляетесь. Во всём нужна мера. На кухне много рук — к беде.       — Сону, а ну…       — Бабуля Сон, ну вы только посмотрите, как прекрасно они играют, а? Ну какой талант.       — И не говори, Сону, и не говори. Хороша их школа… молодцы девчата и мальчики…       — Понятно, — закатил глаза — и сразу пожалел об этом из-за боли — Чонвон.       Чонвону редко удавалось попробовать еду госпожи Кан, потому как обычно готовила Юна или они брали что-то в магазине, а сейчас на столе стояло столько всего, что глаза разбегались. Множество сыров, запечённая рыба, большая тарелка чапчхэ, клёцки в перцовом соусе, блинчики с кимчи, жареные манду с яйцом и зеленью. Из мяса были только рыбные стейки, к которым Юна и не думала прикасаться. Сону с сомнением смотрел на сервированные возле сыра кусочки ананасов, надеясь, что их сок никуда более не попал. Чонвон же взял себе один ананас шпажкой.       — Как ваши семьи, мальчики? Всё в порядке?       — Как обычно, — ответил Чонвон, даже и не собираясь думать, что происходило с домом, пока его там не было. Наверняка мать устроила очередную пьянку-потасовку. Сону же пожал плечами.       — Нормально. Тоже как всегда.       Шёл уже третий день Соллаля. Первые два Юна провела в заботе о старших, получила деньги за оказание уважения, помогла родителям подготовить всё к праздничному столу и встрече гостей. Сегодня же они даже не надевали традиционные наряды, а просто проводили семейный вечер вместе — а после двенадцати они втроём пойдут на улицу смотреть на фейерверки, которые будут запускать над рекой Хан, и выпьют на троих бутылку шампанского, которую Юне подарил старший брат, приехавший из-за границы на эти три дня.       — Он с семьёй скоро должны прийти. Но я предлагаю уйти раньше, — сказала Юна, сверившись с наручными часами. До двенадцати осталось полчаса. — И предлагаю это сделать как можно раньше. Вы уже поели?       — Не то слово, — улыбнулся Сону, похлопав себя по округлившемуся животу. Госпожа Кан фыркнула, забавляясь.       — Тогда пошли.       — А подарок ты наш открывать собираешься?       — Вам в наказание открою когда вернёмся домой. И свои вы получите тогда же.       Юна наскоро оделась у себя в комнате, пока парни ждали её, рассевшись один в пуфик, второй на игровой стул. Она нацепила на себя множество слоёв, чтобы не замёрзнуть, расчесала длинные волосы и пригнулась перед висящим зеркалом, уже не попадая целиком в него из-за своего роста. С их выпуска со средней школы она прибавила в росте. Скоро обгонит и Сону. Всегда говорят, что девочки растут быстрее, но не так же быстро! Они вылетели из дома быстрее, чем могли распланировать родители, и оказались на морозной улице, где Юна мгновенно стала превращаться в ледышку и дёргать худыми ногами в попытке согреться.       — Ну всё. Пошли!       Сеул мерцал. Он ещё не оправился от католических Сочельников, от американского Нового года, как его настиг Соллаль. Все здания были украшены символами-оберегами в виде тигров, которые и раскрывали пасть, и вылизывались, и стояли на задних лапах, и носили разные украшения на голове от новогодней красной шапки до позолоченных бандитских цепочек. Они сразу же отправились к проспекту молодёжи, где проходил фестиваль. Они забрались в семьсот сорок первый автобус, украшенный гирляндами, китайскими открытками и ёлочными игрушками, привязанными к потолку, и сели на задние места.       — Я считаю, что вам двоим необходима воспитательная порка.       — Я щитаю, что вам дваим неабхадима воспитательная порка… — передразнил её сидящий у окна Сону, и она хлопнула его по бедру. Сунувший руки в карманы парки, он даже не смог ответить, потому как в тесноте руки не находили манёвра вылезти.       — Э!       — Как дети малые.       — А я-то что? — возразил Чонвон. — Я вообще сижу молчу.       — Вот и сиди молчи.       — Ага. Так и сделаю, мамуль.       — Айгу… вы реально будто дети.       Чонвон показал ей язык, оттянув веко светлого глаза, и откинулся на спинку, вытянув в проход ноги. Зажатая между парней, Юна вынужденно участвовала в коллапсе их мальчишеского поведения. Автобус довёз их практически до проспекта на северном берегу, и от того, насколько он был ярким, резало глаза. Хоть старшее поколение предпочитало праздновать Соллаль в старых традициях, где в основу украшений и фестивалей вкладывались семья и проведение время дома, молодёжи палец в рот не клади и дай потусоваться ночь напролёт. Украшено всё было не хуже лотосового фестиваля: всюду висели красные фонари, подвесили бумажные зонтики, вдоль улицы стояли лавки с уличной едой, по бокам разместились лавки с сувенирами и зимними сладостями и угощениями, разномастные ханбоки встречались гораздо чаще обычных повседневных нарядов.       Чонвон всегда чувствовал себя нервно на таких мероприятиях, особенно когда друзья таскали его по каждой лавке с предложениями купить что-то. Себе он позволить такого не мог, так что даже не задумывался о том, чтобы потратить деньги на что-то, и оттого даже не рассматривал ассортимент. Он дожидался в стороне, сунув руки в куртку и рассматривая толпу, декорации, слушая песни из колонок на каждом шагу и светошоу на высоких зданиях, оцепляющих проспект с двух сторон, превращая его в туннель под открытым небом.       — Ты что-то будешь? — запахло тучным рубным тестом. Сону жевал рыбный пирог, нанизанный на шпажку, а Юна смотрела на Чонвона, не выбрав себе ничего. Он только покачал головой, и они пошли дальше.       Юну тянуло на сладкое, потому ближайшая лавка с пуноппанами была атакована, и ей в бумажный пакетик положили четыре пирожка в форме рыбки, две с кремом и две с фасолью. Она попросила еще один бумажный пакет и переложила половину из своей покупки в него, настойчиво впихивая закуски Чонвону, даже (особенно) несмотря на ярый протест.       — Как можно ходить по улице без еды, особенно в этом районе? Это моветон. Пока есть возможность, надо объедаться. И вообще: дают — бери, бьют — беги.       Чонвон фыркнул и насупленно уставился на смятый пакет с двумя рыбками, у одной голова была продавлена пальцами из-за их схватки.       — Бьют — бей сильнее.       — Как же ты любишь спорить…       За полночь они зашли в тематический парк внутри здания, чтобы поиграть всем вместе в настольные игры, забить друг другу кучу шайб, посоревноваться в том, кто больше очков забьёт в автомате с баскетболом, потратили кучу жетонов на игрушечные автоматы, и Сону даже выиграл в коллекцию пылесборников крупного Пороро, который сначала отказывался проходить в отверстие из-за размера, и пришлось слегка побить автомат по стене. Они купили в круглосуточном магазине три пачки джин рамёна с солёным желтком и одноразовые стаканчики, разместились на уличных пластиковых стульях ярко-красного цвета и разлили американское шампанское в прикуску к рамёну.       Острое сильно пекло рану на губе, шампанское только ухудшало состояние, но Чонвону даже нравилось чувствовать эту тупую боль и вспоминать о том, как подбил глаз главе «Гризли» и поставил его на место, по крайней мере, в своих мыслях точно.       По голубой линии метрополитена они приехали к шести утра в ханганский парк и встретили рассвет, как и многие другие — здесь собирались огромными семьями, собирались молодожёны и влюблённые пары, бегали дети. На рассвете над рекой запустили салют в честь встречи первого рассвета нового года по лунному календарю. По дороге к метро Сону слегка отстал от них, а потом обоим в спины прилетели крупные снежки, и пусть головы уже протрезвели на морозе, мир слегка закружился, и началась ожесточённая баталия, к которой присоединились несколько прохожих. Сбежали они из парка только когда появился мужчина, слепивший такой снежок, что завалит их троих вместе взятых снегом.       Домой они пришли к половине восьмого. Все спали.       Юна постелила им на полу рядом со своей кроватью. Из окна над изголовьем слегка тянуло сквозняком и морозом.       — Точно, подарки, — вспомнила Юна, смывая макияж перед зеркалом. Чонвон сидел на полу и доедал второй пуноппан, Сону рубился в «Хоумскейпс», лёжа на полу и раскинув ноги в стороны.       — Неужели вспомнила? А мы всё ждали, когда свершится. Просто признайся, ты нам ничего не купила, да? Поэтому откладываешь?       — Сону… — предупредила она. — Не испытывай моё терпение. Итак. Подарки!       Она достала из-за изголовья кровати два праздничных пакета с завязанными ручками. Чтобы достать подарок, пришлось попотеть. Сону справился первым ловкими пальцами, способными добраться до куда угодно, и вынул запечатанную алмазную мозаику со Пэдди и Понго и рождественский носок с киндерами. Сладости он сразу же вытряхнул на пол и бросил один «Киндер Буэно» с белым шоколадом Юне на кровать.       — Вот это сахарная бомба. Ты зря. Её сейчас не станет. У меня нет границ.       — Чур, если тебя схватит диабет, то я не виновата.       — Да-да, ага… Чонвон, тебе помочь?       — Давай, хён.       Ради этого Сону даже отложил открытие шоколадного яйца с диснеевскими игрушками и в два счёта развязал пакет. Внутри тоже оказался рождественский носок, и больше ничего. Чонвон почувствовал странное шевеление в груди и заставил себя улыбнуться. Не сказать, что он что-либо чувствовал. Только усталость и нежелание того, чтобы на него так пристально смотрели. Юна спустя несколько бесконечных секунд рассмеялась.       — Поверил? — бодро звучал её голос. — Для тебя у меня кое-что особенное. Держи.       И она достала из-за кровати биту. Красно-чёрную блестящую биту с белой надписью «Летучая мышь».