Things

Гилберт медленно проворачивает ключ в замке, пиная дверь после, чтобы зайти в дом. Пакеты с продуктами значительно усложняют задачу, но он справляется, умудряясь не упасть в момент скидывания потрёпанных, но любимых серых кед. Они с Томом планировали внезапный ужин, на который, как оказалось, у них не хватает пары продуктов. Половины продуктов, если быть точнее. Не самое сложное препятствие, которое Гил вызвался решить в одиночку, оставив на Томаса базовые приготовления — посуду, в основном, и инструменты готовки. Их привычного набора на подобное едва ли хватало и пришлось доставать запакованные в коробки и коробочки кастрюли, половники и ножи. — То-о-ом! — зовёт Байльшмидт. — Я дома! В ответ раздаётся тишина, которая несколько удивляет. Но, скорее всего, Том слишком занят и ушёл в себя. — Том? — он проходит дальше в дом, поворачивает по коридору, на кухню, и натыкается на закрытую дверь. Не самая лучшая звукоизоляция, но и Гилберт не кричал во всё горло. — Hasi? Тишина напрягает. Давит где-то в голове и нагоняет смутное ощущение, вызывающее противные мурашки. Что-то не так, приходит мысль. Что-то настолько не так, что Гил ставит пакет на пол и протягивает руку к дверной ручке, медленно её проворачивая до тихого — оглушительно громкого в вакууме — щелчка. Светлая кухня за дверью всё ещё светлая, на плите стоят кипящие кастрюли, а у стола стоит Том, медленно нарезающий овощи и пританцовывающий под музыку в наушниках. Комок в груди, под солнечным сплетением, распутывается с ощущением облегчения. Паранойя, не более того. Томас вздрагивает от чужого взгляда и стряхивает наушники, поворачиваясь к наблюдающему за ним Байльшмидту. — Ты дома, — он улыбается, вытянув руки, как слишком ленивый и ручной кот, и Гилберт инстинктивно делает шаг назад. — Ты чего? Окровавленные ладони тянутся к лицу, касаясь кончиком зажатого в правой руке ножа у уголка глаза. Кровь с запястий капает о бежевый кафель, расплываясь некрасивыми кляксами, темнеющими и вновь светлеющими с каждой свежей каплей. Судорожный вдох булькает где-то в горле, когда нож перенаправляется на горло Лондона, утыкаясь в артерию под довольную ухмылку, оставляя маленькое пятнышко крови. — Том... ас, — шепчет Гил. И открывает глаза, едва не закашлявшись от притока прохладного воздуха. Он в их кровати, будильник показывает «3:40», и всё произошедшее было не более, чем кошмаром. Стабильно повторяющимся уже третью ночь, но всё же кошмаром, который не более чем порождение его усталого разума, привыкшего к нерациональному пессимизму. Реальный Том спит рядом, удобно устроившись под боком Байльшмидта, обняв подушку. Гилберт фыркает умилённо, повернувшись на бок и обняв Лондона, чуть притянув его к себе. Паранойя и шизоидность — обычные вещи, которые посещают его достаточно часто. В старости они сведут его с ума, наверное. Но до старости ему — им обоим — ещё далеко. Он трётся носом о висок Тома, прикрывая глаза. Время есть и возможно ему удастся выиграть пару часов нормального сна у кошмаров. Томас просыпается от ощущения крепкой хватки на животе и скулящих звуков за спиной. Сонность быстро спадает, едва он понимает, что это Гилберт и надоедающие ему в последнее время кошмары. Причину и события в них он не говорил, но Лондон не дурак. Ему хватило однажды услышанного «Hasi?», чтобы понять, что он ведущая фигура этих ночных ужасов. Значительная фигура, если судить по кругам под глазами и нечитаемых взглядах. — Тс-с-с... — Том осторожно поворачивается в кольце рук, целуя Гила в лоб. — Всё хорошо, — напряженные мышцы чуть расслабляются, и Лондон прижимается ближе, выдыхая успокаивающие слова. — Я рядом. Никто меня не тронет. Байльшмидт засыпает более спокойным сном, вызывая слабую улыбку. Даже во сне он беспокоится за Томаса, что мило, пусть и слегка тревожит. Никто им не угрожал и не угрожает, но почему-то... Нет, рассуждать бесполезно, лучше сходить к психологу. Как бы плохо Гилберт о них не отзывался, но они решают проблемы людей. И тут Том видит проблему, которую он не способен решить самостоятельно. Что он может, так это приготовить завтрак. Медленно встать, выпутавшись из объятий, зайти в ванную, чтобы привести себя в порядок и смыть прохладной водой сонливость, а затем на кухню. Простенькая яичница и кофе — ничего вычурного из-за нехватки времени до пробуждения Гила. Кошмары будят его слишком рано для полноценного сна и не дают подремать в оставшееся время дня из-за неприятного ощущения, засевшего в животе. Томас знает это по себе. После пожара кроме вылеченного ПТСР остались и редкие кошмары: ночь, огонь и его собственный детский плач, полный паники и просьбы к матери спасти его. Горькие воспоминания отвлекают его из-за чего он задевает краем ладони лежащий на краю стола нож, спихивая его. Реакция не подводит, подводит всё остальное, одаривая не только ощущением облегчения от того, что он не уронил чистый нож на относительно грязный пол, но и ощущением режущей боли. — Бл— Он шипит, откидывая нож в раковину с характерным звоном, обхватывая раненную ладонь у запястья, подняв порезом вверх. Ничего серьёзного, могло быть и хуже, но от ощущения выступают слёзы на глазах. Из раны кровь собирается в ладонь, изредка стекая на пол, и таким его находит Гилберт. Шокированный, испуганный даже, преодолевающий расстояние в пару метров обеспокоенно-быстро. — Что случилось? — спрашивает он, усаживая Тома на стул. В одном из навесных шкафчиков он легко находит припрятанную аптечку на подобные кулинарные эксцессы. — Нож упал, — Лондон шипит сквозь зубы во время обработки раны. — Я поймал. Лезвие, а не рукоятку. — Дурак, — без обид произносит Гилберт, которого пробивает на слабый нервный смех. — Ой, дурак. Если кактус падает, не лови его, всё равно не удержишь. — Очень мудро, но что если это Егор? — Томас улыбается. — Заведём второго, если вдруг первый трагично погибнет в результате падения, — раненную ладонь мягко обматывают бинтом, завершая это осторожным поцелуем в центр ладони. — Ты и твоя целостность важнее, чем кактус, даже если это Егор, и тем более важнее, чем испачканный нож. Всегда можно взять другой. — Об этом я не подумал. — Поэтому и дурак, — следующий поцелуй оказывается в губы. — Которого я очень сильно люблю. — В следующий раз я буду осторожнее, обещаю. Гилберт кивает. На следующую ночь кошмар не приходит.