Things

Томас долго крутится перед зеркалом, отмечая вес в лишних складках на коже живота. Весы показывают прибавку в пару фунтов от его привычной нормы, и он сам чувствует себя отяжелевшим. Не в хорошем смысле здорового человека, а в смысле запустившего себя подростка. Пока ещё не очень заметно для окружающих, но со временем жира станет больше, и тогда заметят все и в особенности Гилберт. И это ранит до глубины души — в последнее время они и так стали меньше общаться на фоне навалившихся на Байльшмидта дел, а тогда они точно расстанутся. Гилу нужен лёгкий, как перышко партнер, которого он может носить на руках, а не заплывший жиром шар весом под четыре сотни фунтов. Никто из них никогда не говорил на эту тему, стабильно заняв нейтральную позицию — вес человека это его личное дело, и твоё дело принять человека или нет, и тогда уйти. Гилберт никак не показывал неприязнь к полным людям, но и никогда не встречался с подобными. Это раньше не интересовало и не беспокоило, но в какой-то момент въелось Лондону в голову, примерно в тот момент, когда он впервые пристально посмотрел на себя в зеркало без рубашки. Мысль о том, что Байльшмидт бросит его из-за пары фунтов пугала. До дрожи в коленях и ощущения покалывания в глазах. И Том начинает радикально худеть, чтобы этого не произошло. Убеждает отца в том, что он не голоден, успел поесть с друзьями или перекусил по дороге. Отец не давит, соглашается, но ощущение подозрений не исчезает, поэтому Лондон их игнорирует. Тактика избегания работает и с Лиамом, настроенным более активно по отношению Томаса к еде — первоначальные шутки резко сменились в какой-то момент на обеспокоенные вопросы. Алексис вопросы поддерживал, и Том продолжил избегание. Тактика работала: вес медленно, неохотно, отступал, весы показывали меньшую цифру и это радовало. Не радовали издевательские шутки про анорексию от других студентов и несколько наивные приставания Лиама, которые можно было понять. Его друзья беспокоились о его здоровье, его отец тоже, но самое главное, что в скором времени должен был вернуться Гилберт и обрадоваться лёгкости своего парня. По приезде Гилберт был не очень рад его лёгкости. Первый же взгляд на пороге дома Лондонов читался как обеспокоенное недовольство, перекрывающее радость встречи. — Прошу прощения, сэр, я забираю вашего сына, — Томас не сопротивлялся такому решению. Почти. Одного взгляда хватило, чтобы избавиться от нервного желания воспротивиться. — На реабилитацию глупых мыслишек на свой счёт. Уже в квартире Байльшмидта — просторной и светлой — тот потребовал объяснений. Долгих и полных, объясняющих, почему за пару недель Том отощал так, что стали заметны кости. Не в сексуальном плане, а во вредящем организму из-за недостатка питательных веществ, приведших к слабости, усталости и понурости даже такого активного парня, как Томас. — Том, Hasi, mein Liebster, — Гилберт обнимает его, целуя в лоб в попытке изгнать дурные мысли из его головы, — ты мне нравишься таким, какой ты есть. С жирком или без, полный или худой. И я готов носить тебя на руках в любом весе. — Но что если— Гил вновь его целует: — Никаких «если». Пойдём лучше поедим. Что-нибудь лёгкое. Как насчёт суши? Суши оказываются вкусным дополнением к вечеру, полному просмотров хорошего кино под приятные поцелуи во время сидения на чужих коленях. Несколько костлявом сидении, которое приносит Тому ощущение неправильности и ошибочности своих суждений. Это подкрепляет и Гилберт, сплетающий свои бледные пальцы с покрытыми бугристыми шрамами ожогов пальцами Томаса, не обращающий внимания на такую заметную разницу. Дети и, позднее, сверстники издевались над Лондоном из-за ожогов, но Байльшмидт этого не делает, как и Лиам с Алексом и отец. Для них это просто шрамы. И просто Том. Независимо от их наличия. И с весом, оказывается, всё аналогично. Фунтом больше или меньше не сделает Томаса кем-то другим, разве только сделает меньше самого Тома и сделает его грустным из-за недостатка привычной порции сахара в пончиках и кофе под гиперактивные рассуждения Лиама про что-либо. Гилберт медленно и не спеша возвращает всё в норму, внимательно следя за тем, чтобы к Лондону вернулась любовь к еде и пропала мысль о том, что его бросят из-за лишнего веса. Бросать его никто не собирался, даже в теории. — Всё же, — Том ворует конфету из коробки, быстро запихнув её в рот, — если подумать... — Ты нравишься мне, — отвечает Гил, будто читая чужие мысли. — Очень нравишься. Особенно в такие моменты, когда твоя голова не занята мыслями о том, что ты должен быть идеальным, — Лондон фыркает от ощущения губ на шее. Поцелуй не оставляет заметного следа на коже, чтобы потом не появились смущающие вопросы от окружающих. — Люблю, когда ты Том. Смешной местами, краснеющий на пошлости и очаровательно поедающий пончики. — Мхм, — кивает Лондон. — И не только? — И не только, — руки лезут под кофту, удобно устроившись на боках, поглаживая кожу кончиками пальцев. Похоть в голосе Байльшмидта отвлекает, но в жестах ничего такого нет. И в собственных ощущениях ничего нет касательно его веса. Видимо присутствие Гилберта лечит что-то в его голове. — К тому же представь, как мы могли страдать, таская тебя по врачам. Анорексия — это не только ведь потеря веса. Это ещё и потеря зубов, волос, ногтей и мозга. Не говоря о внутренних органах и мышцах. Ничего красивого в этом нет. Томас вздрагивает от неприятной фантазии. Потом от мысли, что Гил сказал «мы», и эта мысль греет, как руки под одеждой. В болезни и здравии, да? — Ты... много знаешь об этом? — в ответ Лондон получает кивок. — Старший брат болел РПП, — Гилберт устраивает голову на чужом плече, — 6B80 по одиннадцатому МКБ. Перфекционизм довёл, но мы сводили его к врачу. До необратимого не дошло, — он фыркает как-то устало, будто эти воспоминания приносят тупую боль. — И я прослежу, чтобы и ты от этой дряни в голове избавился. Хват на боках превращается в щекотку, от которой Том негероически взвизгивает, чтобы со смехом пытаться выбраться. — Г-Ги-и-и-ил! — пищит Лондон. — Я понял! Я понял! Я хочу пончии-и-Ик! — Вот так бы сразу.