Things

Осень в Лондоне в этом году оказывается достаточно дождливой, чтобы лишить их частых прогулок по парку, близ университета, в котором Том учится. Но в понедельник им наконец-то благоволит погода, дав пару часов на то, чтобы насладиться прохладным воздухом и медленно расцветающими оттенками листвы на деревьях. Холод медленно овладевает планетой, и в ответ люди прячутся в тепле. Гилберт же не прячется вовсе — в лёгкой ветровке и кроссовках, без шарфа и шапки, он терпеливо ждёт Томаса снаружи, поглядывая на время, светящееся четырьмя цифрами на экране смартфона. — Долго ждёшь? — Том появляется через пятнадцать минут, одетый так, будто его ждёт путешествие в самую холодную точку земного шара. Мерзлявость, требующая постоянного тепла и отсутствия холода, сказывается. Поцелуй вне стен университета оказывается достаточно горячим по мнению Томаса и его краснеющих щек. В ту же секунду, как ему дают небольшую передышку, пиликает уведомлением телефон. Короткое «горжусь, братишка» от Алекса и «OwO» от Лиама веселят, как и сам Лиам, показывающий стоящим вдалеке большой палец вверх. От него и стоящего рядом курящего Алекса не стоило ожидать и другого. — Идиоты. — Они тебя любят, — любят достаточно, чтобы долго присматриваться к Гилберту. Подозрения понятны и одновременно с этим смешны. Слава Алексису, что он успокоил эти подозрения после разговора по душам. — И заботятся о тебе. — Знаю, но мне иногда так стыдно за них. Особенно за Уилла. — Это про ту ссору с самой красивой девушкой в университете или когда он подрался со старшекурсником из-за Алекса? — И за это тоже, — Лондон хихикает. — Но чаще в моменты, когда они с Алексом ссорятся, — ссорятся, а потом мирятся известными им одним методами, о которых Томас только догадывается. И его догадки сходятся в одном: между этими двумя что-то есть и что-то очень сильное, и хорошо, что Том не третий лишний. — Пойдём? — Конечно, — кивает Гилберт, поправляя Тому шапку, не удерживаясь от довольной улыбки. — Впервые за последние две недели мы можем с тобой пройтись без ливня на наши головы. Прогулка оказывается привычно-приятной несмотря на температуру: диалоги немного не о чём, переплетённые пальцы под чужие взгляды, смех и— — Хочешь сыграть? — предлагает Томас с хитрой ухмылкой. Байльшмидт на это ведётся, завернув к ближайшему дереву в полутень, слабо прижимая Лондона к стволу. — В прятки, — добавляет он, подняв руки в сдающемся жесте. — Хорошо, — соглашается Гил с змеиным прищуром. — Я считаю до десяти, — он прикрывает глаза, делая шаг назад. В полутьме шаги Тома звучат громким шелестом травы, а затем звук становится тише, пока совсем не пропадает. К тому моменту под «Один» Гилберт начинает поиск, медленно обходя парк, вглядываясь в кусты и между деревьев. Если изначально он ожидал выследить Лондона по сильному запаху парфюма и откровенному неумению Томаса прятаться, то через пять минут стало понятно, что либо он научился скрываться, либо старость догнала самого Байльшмидта. Второй вариант маловероятен, первый — и вовсе невозможен. И всё же, Гил его потерял. Конечно через время он пойдёт к центру парка, к фонтану, и там будет терпеливо ждать, но до этого времени его желательно найти. Так просто сдаваться Гилберт не намерен. Второй круг по парку оставляет его разочарованным — Томас скрылся достаточно хорошо, приходиться признать. От этого факта Гил ненадолго присаживается на скамейку, прокручивая варианты чужого маршрута. Вариантов находится парочку, остальные, более радикальные — скрылся под водой в пруду? Осенью? Том? — приходится отбросить, но с этим можно работать. Третий круг по парку он проходит иначе, останавливаясь у пруда. Рябь воды из-за ветра ничего ему не сообщает, как и оглядывание более открытой местности. Только ветер, шелест листьев, голоса прохожих и... мяуканье? Последнее привлекает внимание, и Гилберт идёт на звук, находя его источник в коробке под одной из скамеек. Серое, полосатое, чуть испачкавшееся чудовище, перевязанное у шеи голубой лентой громко мявкает, едва убежище и его вместе с ним поднимают на скамью, чтобы затем взять на руки и пристально осмотреть. — И кому ты не подарился? — без ответа интересуется Байльшмидт. Котёнок отвечает жалобным мяуканьем. Лента и коробка ясно дают понять, что его — поправочка, её — решили подарить кому-то, но подарок то ли не понравился, то ли его вовсе забыли, в результате чего нерадивые хозяева оставили ребёнка. Осенью, на холоде, совершенно одну. Подобное режет по чувству справедливости, и Гил ему не сопротивляется, пряча кошку в ветровке. Недовольное животное царапается через тонкий свитер, но затем успокаивается, совсем тихо начав урчать. — Что мне с тобой делать, м? Маленький... У тебя даже клички нет. — Гил? Что-то случилось? — Том появляется в зоне видимости и быстрым шагом приближается, сохраняя на лице выражение обеспокоенности. — Где болит? В ответ Гилберт чуть раскрывает ветровку, показывая удобно устроившийся серый комочек. — Ой. Котёнок. — Ага, нашёл тут, — и что с ней делать не знает. Бросать нельзя, это понятно. Это разобьёт сердце как ему, так и котёнку, впервые ощутившему тепло человеческой заботы. — Заберём её? — Но ты же не любишь животных, — хмурится Том, осторожно почёсывая полосочку на пушистом лбу. — Не люблю, но тут уже ничего не поделать. Берём Вискас. — Вискас? — Гил кивает в сторону урны. На горе мусора красуется фиолетовая пачка корма с похожей мордочкой на обложке. Томас фыркает. — Ладно. Надо будет зайти в магазин, взять ей лежанку, лоток, миски. Вискас, — он хихикает, — для Вискас. И кучу других вещей. Ещё нужно свозить её к ветеринару. — Как думаешь, — начинает Байльшмидт. — М? — котёнок урчит громче, едва почёсывания сползают на подбородок, и Лондон очарован этим звуком. — Это знак? — Это божественное проявление урока смирения и заботы о брате — сестре, — нашей меньшей, — Том первые слова сохраняет серьёзное выражение лица, которое трескается со смехом в конце. И Гилберт смеётся тоже. Смирение и забота... То, что нужно при заботе о маленьких монстрах.