Кукушкин обрыв

      Я стоял перед калиткой Масловского дома и почему-то тянул с тем, чтобы зайти во двор.       Три года. Это бремя разлуки вдруг стало очень осязаемым. Ведь за этот период могло произойти столько всего! И я внезапно осознал, что детство ушло окончательно. Мы уже не сможем весь день зависать на речке или играть в орешнике. У нас появились взрослые обязанности, ответственность перед родителями. И Мишка, который был старше меня всего лишь на год, внезапно мог оказаться более взрослым, чем я — городской мальчик с одним курсом института за спиной. Ведь он прошёл армию и уже год как работал. Будет ли нам о чём поговорить?       Я тряхнул головой и решительно открыл калитку.       Во дворе никого не было, и я прошел к дому. Сени встретили меня сумраком и прохладой, на скамейке всё так же стояло ведро с колодезной водой, в которой плавал ковшик. Сколько раз мы детьми прибегали сюда разгорячённые, чтобы хлебнуть ледяной воды и снова умчаться по своим делам?       Я постучал в дверь и потянул её на себя. С лёгким скрипом она открылась, позволяя мне войти внутрь.       В комнате стоял высокий парень. Похоже, что я застал его в тот момент, когда он переодевался, потому что из одежды на нём были только штаны. Против света было плохо видно лицо, один лишь силуэт, но и то, что я увидел потрясло меня. — Миша?       Я сделал шаг, переступая порог и закрывая за собой дверь.       Парнем его назвать было трудно. Это скорее уже был мужчина, потому что никакой детскости в нём больше не осталось. Мишка грозился стать высоким, но я не предполагал, что он вымахает на целую голову выше меня. Служба ли в армии или физическая нагрузка деревенской жизни наложили свой отпечаток на его тело, сделав мускулистым и подтянутым. Рельеф мышц рук и плеч, грудная клетка и пресс. Я увидел его как-то всего и сразу, и дыхание перехватило, заставляя остро осознать свою тщедушность по сравнению с этим красавцем. И это его не дождались из армии? — Миша? Ты? — Лёха?       Он подскочил ко мне, схватил за руку и вытянул на середину комнаты. — Лёха! Приехал! Когда? — Сегодня. Вот только сегодня.       Он изменился. Теперь на свету я лучше видел его лицо. Оно окончательно обрело черты взрослого человека. В линии губ и бровей уже не было подростковой мягкости или не чёткости. Твёрдый подбородок и короткая стрижка также добавляли брутальности образу. Это был мой Мишка и не мой одновременно. Я протянул руку для рукопожатия, потому что даже не представлял как теперь себя вести, но Маслов сгрёб меня в охапку, прижал к себе, и я уткнулся лицом в его плечо, вдыхая запах кожи, трав и лета. Руки сами собой взметнулись, чтобы лечь на его лопатки. Миша обнимал меня так крепко, что кости чуть ли не трещали, а ещё мне показалось, что он меня обнюхивает. Но это мне точно показалось.       Он был рад мне. Это было видно по блеску глаз и не сходящей с лица улыбки. Михаил спрашивал обо всём и тут же сам обо всём рассказывал. И меня отпустило. Нервное напряжение, которое не покидало меня с того момента, как я подошёл к калитке его дома, ослабило тугой узел, и я смог вздохнуть свободно. И Миша это понял, потому что с теплотой в глазах накрыл мою руку своей. — Я скучал. — Я тоже.       Контраст его загоревшей кисти руки с выступающими венами, сильными пальцами и моей тонкой и бледной бросался в глаза. Ещё одно отличие, слишком разительное. Рука рабочего и ладошка интеллигента. — Ты надолго?       Я пожал плечами. — На месяц, полтора. В конце августа нужно появиться в институте.       И снова внезапное ощущение своей неуместности заставило меня напрячься. — Вечером пойдёшь в клуб?       В деревенском клубе по вечерам крутили кино, а потом устраивали дискотеку. Правда, со временем, сеансы кино прекратились, но танцы оставались неизменными. — Да надо бы.       Только на минуту представив себе, что должен буду появиться в толпе уже малознакомых людей, я ощутил неуверенность. Если я так странно чувствовал себя в присутствии своего друга детства, то что можно было говорить про других? Тех, с кем я был знаком, но не был дружен настолько близко? — Я зайду за тобой. — Да я помню дорогу. — Я зайду.       Его категоричность удивила, но с другой стороны всегда легче появиться на всеобщее обозрение с кем-то, а не в одиночку. — Хорошо. Я буду ждать. Я пойду?       Мишка снова крепко обнял меня и отпустил.       Уже по дороге домой я поймал себя на том, что мне были приятны его объятия. И вообще, Мишка мне… понравился. Я был рад тому, что он меня помнит, и пусть, возможно, это последнее лето, когда мы оба свободны — тем больше повод сделать его запоминающимся на всю жизнь.