Кукушкин обрыв

      Вот, значит, как.       В моей группе был пацан из этих самых, меньшинств. Нормальный пацан, в дифурах шарил лучше любого натурала. И однажды, на какой-то пьянке он сказал что-то в этом же роде. Что я вполне вписываюсь в параметры и что-то ещё про радар. Но мы были пьяные и весёлые, и я не стал заострять. А потом уже было как-то неловко спросить, что же он имел ввиду. И теперь ещё один совершенно незнакомый человек заявляет нечто подобное.       Самое смешное, что меня не так обидел факт моей предполагаемой нетрадиционности, как больше интересовало мнение Миши по этому поводу. — Ты хотел защитить мою честь?       Мне было бы приятно услышать, что Мишка так беспокоится обо мне. Вот только вдруг у него неприязнь? В городе на многие вещи не обращаешь внимания. Не всегда знаешь как зовут человека, живущего с тобой на одной лестничной клетке, что уж говорить про такие моменты, как постельные предпочтения посторонних. Другое дело деревня. Здесь просто невозможно скрыться от чужих глаз, всё на виду, и нетерпимость к подобным отклонениям вполне возможна и оправдана.       Мишка молчал. — Если бы я оказался таким, что бы ты сделал? Ударил меня? Вычеркнул из своей жизни?       Мишка моментально развернулся и навис надо мной, закрывая от меня небо. Заполняя собой всё.       Его глаза, словно два пистолета были направлены прямо мне в лицо. Контрольный выстрел? Но даже в этот момент я ловил себя на каких-то совершенно диких, неправильных мыслях. Что мне нравится быть объектом его защиты. Что хочу узнать тяжесть его тела. От такого сердце заколотилось, как сумасшедшее, в горле моментально пересохло, стало страшно, и в то же время сладко от его близости, а ещё мучительно остро хотелось услышать ответ. Этот чёртов деревенский воздух пьянил и заставлял слететь с катушек.       Но Мишка молчал. Буравил меня своими глазами и молчал. Я коснулся ладонью его щеки. В детстве можно не задумываться над тем, как твои действия будут восприняты. Можно обнять, хлопнуть по спине, толкнуть, прижаться боком. Это всё воспринимается, как часть игры. Осознание подтекста прикосновений приходит значительно позже. То, что ещё вчера было нормой, сегодня предстаёт в ином свете. А между нами было три года разлуки. Три года, за которые изменилось слишком многое. И трогая его вот так, интимно, я понимал, что делаю опасный шаг. Всё было новым в этот момент. И я. И Мишка, который внезапно стал восприниматься мной иначе. Со стороны мы выглядели, наверное, как двое вот тех самых, про кого сказал Кривой.       Мишка оттолкнулся от земли и встал, а моя ладонь за этот миг осиротела. Слишком пусто стало мне на этом Лысом холме рядом с моим другом. — Я приму тебя любым.       Но это было сказано слишком поздно — я уже успел понять, что всё кончено.       Мишка протянул мне руку, чтобы помочь встать, но коснуться его ладони сейчас я не мог. Это было выше моих сил. Я сделал вид, что не заметил его жеста и встал сам. Поднимаясь вверх по холму я обернулся. Маслов смотрел на меня с каким-то странным выражением лица, но расшифровать его эмоции у меня не получилось. — Не парься. Я нормальный.       Я всё ещё верил в эту правду, как и в нашу с Мишкой дружбу.       А ночью мне приснился влажный сон. Крепкие мужские руки ласкали меня, и горячие губы шептали слова, которые я никак не мог разобрать. Я не видел лица того, кто целовал мои ключицы и шею, с кем я сплетал пальцы.       Проснулся я с каменным стояком и жуткой тянущей болью в анусе. Словно внутри меня что-то распирало, но не могло выйти. Я порадовался, что мы спали с бабушкой в разных комнатах, и я не мог шокировать свою роднулю видом единственного внука, расставившего ноги и отчаянно дрочившего себе.       Я был уверен, что мне приснился Мишка. Слишком эмоциональным был для меня вчерашний день, слишком много событий, начиная от приезда, встречи с Масловым и заканчивая проснувшимися подозрениями в собственной голубизне. С этим нужно было что-то делать, ведь если я позволю себе не сдерживаться, то не известно, к чему приду. И тогда нашей дружбе с Масловым точно конец.