Everlasting love

Мама Джису лишь тихо смеётся над смущённым парнем и заходит обратно в палату к сыну. — Милый мальчик был, жалко, что сбежал. — На его месте я бы тоже сбежал бы, если бы меня в обнимку с еë сыном застукала его мама. — Да что ты? с родителями не настолько страшно знакомить, — мама Хон ставит пакеты на тумбочку. — А как ты познакомилась с родителями отца? — с ехидной улыбкой спросил у неë Джису. — Со скандалом и первой ссорой с твоей бабушкой. Только вот после твоего рождения она полюбила меня, как свою дочь. — Да ну нет, не поверю, что бабушка так могла бы, — Джису хихикает, — А с отцом как познакомились то? — Он был самым красивым студентом на нашем факультете, а я тогда первокурсницей стала. Он ещё и добрым был, всем помогал, обо всех заботился. Как брат старший, всех девушек защищал. В него все и влюблялись. И я влюбилась, а только потом познакомилась, — мама Хон достает из пакетов чистые, постиранные вещи своего сына ,чтобы сложить их на полку. — Решила стать активисткой. Видимо, скучно жить стало. А когда пришла в комиссию, то там он сидел, как представитель, — женщина достает стопку фотографий и кладëт их на комод, после поворачивается к подростку. — А потом и дружить начали. — Так значит папа был прав, когда сказал, что ты первая призналась ему, — Хон улыбается. — А я ему не верил, говорил, что он первый, — не успел Джи договорить как приступ кашля настиг его. — Как твоë самочувствие после химии? — не на шутку испугалась мама Хон после приступа кашля собственного дитя. — Я всегда как дохлый огурец, — Джису ластится к руке матери, которая поглаживает его голову. — Я принесла тебе то, что ты просил, — женщина протягивает стопку фотографий и новый фотоальбом. Хон с трудом принимает сидячее положение и рукой похлопывает по месту рядом с собой, чтобы мама села. Он берет в руки фотографии. На лице проскальзывает лёгкая улыбка. Джи показывает эти фотографии своей матери, рассказывая историю о каждой из них: тут он со своим доктором Бу, который до последнего отнекивался; тут он сфоткался с медбратьями Ли и Ким, когда они ходили по магазинам, чтобы закупиться снэками к дню рождению Джонхана. А это уже общая фотография с дня рождения Юна. Следующая же фотка была сделана Мингю. На ней Джису смотрит с большой любовью на улыбающего Джонхана. — Этот парень... — мама Хон пытается вспомнить имя, которого назвал её сын пять минут назад. — Джонхан. — Да, Джонхан. На этой фотке ты выглядишь влюблённым. Джонхан тебе нравится, — женщина любила наблюдать как эмоции на лице её сына сменяются. — Раньше я мог сказать, что не знаю. Но после того дня, я понял, что да, я влюбился, — минутная пауза настигла в палате онкобольного. — Мне почему-то кажется это все неправильным. — Почему же? — Я боюсь сделать ему больно, если он ко мне привяжется. Он кажется таким человеком, который не подпускает к себе близко. Даже если подпустит, то привяжется сильно. А если меня вдруг не станет, — поникшим голосом ответил парень. От слов сына, что его может не стать, сердце Хон сжалось. — Не говори так, всё будет хорошо. Ты справишься. Мы справимся, — мама Хон обнимает своего сына, зарывшись в худое плечо сына. — Давай не думать об этом и жить здесь и сейчас, — Джису чувствует как слёзы матери падают на его плечо. От слез близкого человека, у него самого невольно начинают течь слезы. ××× Утро следующего дня проходит обыденно. Процедуры, завтрак в небольшой компании медбратьев Ким и Ли. Единственное, что изменилось это состояние Джошуа. Каждый понимал и мог лишь посочувствовать. Хону время от времени становится тяжелее дышать. После пройденных пяти метров, он останавливается, чтобы отдышаться. Джонхан был рядом. Всегда находился рядом, когда видел, что парню становится хуже. Но младший лишь отмахивался тем, что это побочный эффект после химиотерапии. Всего лишь слабость. После обеда двое пациентов находились в палате онкобольного. В палате было тихо. Глухая, удушающая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными звуками коридора, делала пространство теснее. Белые стены, стерильный запах медикаментов — всё это словно давило, создавая ощущение неотвратимой судьбы. Койка посередине у стены была аккуратно убрана: свежее постельное бельё натянуто ровными складками. На прикроватной тумбе покоилась потрёпанная книга «Маленький принц», рядом — таблетница, к которой была приклеена небольшая бумажка с аккуратным почерком, где прописаны препараты, дозировки и часы приёма. Это было безмолвное напоминание о том, что день подчинён строгому порядку. На столе у кровати стоял пакет с фруктами, принесённый мамой Хон. Яркие яблоки и апельсины резко выделялись на стерильном белом фоне, но так и оставались нетронутыми. Перед зеркалом сидел Джису. Его плечи были напряжены, руки покоились на коленях, а пальцы чуть сжимались, словно он пытался сдержать бурю эмоций. В отражении он искал утешение, наблюдая за собой, словно пытаясь найти утраченного друга в себе самом. На столе перед ним уже стояла машинка для бритья, немая свидетельница предстоящего ритуала перемен. Неподалёку, чуть сзади, стоял Джонхан. Он смотрел на спину Джису, ощущая тяжесть момента, которая давила на сердце. Ему было нелегко, но он был здесь, потому что Джису доверил ему этот момент, попросив о помощи. Джонхан понимал: в этих безмолвных жестах кроется не просто необходимость, а глубокое доверие и любовь парня. Юн опустил взгляд на машинку, затем снова на Хона, чей взгляд говорил о доверии и боли одновременно. С чувством, смешанным с тревогой и решимостью, он взял машинку в свои худые руки. Ее вес показался ему неожиданно ощутимым, почти давящим — словно с каждым включением он запускал не только процесс бритья, но и неизбежное прощание с прошлым. Глубокий вдох, и машинка зажужжала, заполнив комнату ровным гудением. С первым срезанным локоном внутри что-то у Джису дрогнуло, как тихий знак перемен. Звук машинки постепенно затих, уступая место гнетущей тишине. На полу легли тонкие пряди волос, как обрывки чего-то ушедшего. Джи медленно поднял руку и провёл по своей гладкой коже, пытаясь привыкнуть к новой реальности. В тот момент, когда кончики его пальцев коснулись свежего, неокрашенного будущего, внутри что-то надломилось. Слеза выступила неожиданно, прокатившись по его щеке тяжёлой, тихой каплей. Он не стал её смахивать — его взгляд, устремлённый в зеркало, говорил о безмолвном принятии утраты. Хан, наблюдая через отражение, увидел, как слеза оставила тонкий влажный след на лице онкобольного. Что-то внутри него сжалось, и, не успев моргнуть, он почувствовал, как и его собственные глаза затуманелись от слёз. Тихо и безмолвно слеза прокатилась по его щеке, как тихий отклик на боль его придурка. Он не пытался её стереть — его молчание говорило за него. За дверью палаты уже как пять минут стоял Сокмин и наблюдал за двумя пациентами. Медбрат Ли не впервые видит такую картину, как его пациенты онкологического отделения сбривают часть своей индивидуальности. Да, Ли действительно считал волосы частью чего-то большего в самом человеке, а не просто нитеообразные структуры из эпителиальных клеток. Так каждый мог раскрыть себя через смену причёсок или имиджа в целом. Ему нравилось, когда люди действительно самовыражались через покраску волос или же смены причёски с длинных до короткой длины, или же наоборот. Сокмин же для своих пациентов, кому пришлось попрощаться со своими волосами, вязал шапочки разных цветов. Вязал именно с теми цветами, которые ассоциировались у него с его пациентами. Одной девушке шестнадцати лет он связал шапочку розового цвета, ведь та напоминала ему нежность и юную романтику. Другому пациенту — мальчику лет 10, он связал оранжевого цвета головной убор. Цвет, который олицетворяет радость и счастье. Медбрат Ли обычно не плачет, когда видит сбритые волосы на полу. Но сейчас, видя Джису и Джонхана он старается сдержать свои слёзы. Уж больно эта сцена для него сентиментальная. — Уже закончили? — входит медбрат с жёлтой тканью в руках. В ответ двое парней лишь закивали. Сокмин подходит ближе к сидящему Джису, сдувает с него прядки, краем рубашки протирает лысую макушку Хона, словно полирует её. От этих действий пациент лишь усмехнулся. После Ли берет ту самую жёлтую шапочку и надевает её на голову онкобольного. Джису всегда ассоциировался у Сокмина именно с жёлтым цветом, который значил заботу, счастье и влюбленность. — Теперь ты у нас желток, — на последок даёт звание своему пациенту и заставляет смеяться всех присутствующих. ××× После ужина Джису и Джонхан сидят на крыше больницы. С высоты крыши город раскинулся огромным светящимся полотном: улицы, словно светящиеся нити, тянулись вдаль, а окна многоэтажек мерцали тёплым жёлтым светом. Прохладный ветер холодил лицо, трепал волосы, пробирался под одежду, наполняя воздух ощущением свободы. Вдалеке слышался приглушённый шум города, но здесь, на крыше, царило странное спокойствие, будто время замедлилось. Замедлилось для них двоих. — Тебе не кажется это нечестным, что ты обо мне знаешь многое, а я о тебе нет? — строит обиженную моську младший. — Ты каждый раз задаëшь этот вопрос. Мне кажется, что ты уже многое знаешь обо мне, когда узнал, что мой знак зодиака весы, и что я люблю аниме, — тихо смеётся Хан, вспоминая их первый разговор. Повернув голову в сторону Хона, Юн увидел, что тот всё же ждёт чуть ли не целую биографию о себе. — Ладно-ладно, — старший поднял руки в знак поражения. — Я родился здесь, в Сеуле, здесь же и учился. Особо ничем не увлекался, а если и увлекался, то семья постоянно говорила, что мои увлечения бред полный, который в жизни мне потом не пригодится, — после сказанного пожимает плечами длинноволосый. — А кем хотел стать в будущем? — Воспитателем в детском саду. — Любишь детей? — с интересом Хон наблюдает за своим собеседником. — Скорее нравится обучать чему-то и просто забыться во взрослом возрасте, и побыть ребёнком среди детей, — хмыкает Джонхан. — Помнишь ты спрашивал о моей дружбе с едой? — увидев как Джису закивал, Хан продолжил. — Ну, про историю с мамой ты уже слышал от разговора доктора Чхве с моей мамой. Да, я действительно был пухлым ребёнком, и ты сам об этом догадывался. Минутная пауза. В воздухе уже ощущается вся скопившаяся боль и не высказанность парня. ××× 2 года назад. — Хэй, Юн Джонхан, выходи. Ты тут ещё не доел, — спрятавшись в одной из кабинок уборной Джонхан слышит их приближающиеся голоса и противный смех. Дверь кабинки распахивается. Укрытие Юна было найдено в два счёта. — А вот и наш жирдяй, — одноклассник тянет Джонхана за обе щеки после которых точно останутся следы. Вытащив парня за щеки его сразу прижали к углу. Юный парень сразу же опустился на колени в попытках закрыться от своих сверстников, но его оттягивают за волосы назад, поднимая его голову. — Чтож ты, Джонхан-и, не наелся я вижу, — проговорил парень, сидящий на подоконнике. — Ещё хочешь? А не много ли ты уже сожрал? — один из одноклассников тянет Юна за щеки и силой пихает остатки еды, которую они собрали после большой перемены, ему в рот. Джонхан сопротивляется и пытается отбиться от своих же одноклассников. От его жалких попыток другие трое парней начинают мерзко ржать. Спустя минуту он ощущает как на него льётся какая-то жидкость, которая пропитывает его одежду насквозь. Следом же идут уже протухшие помидоры, что оставляли после себя розовые следы. Юн продолжал терпеть эти выходки. После их завершения он просто свернулся калачиком. Сил никаких не было. Всё эмоции покинули его. Слез больше нет, ведь они все были выплаканы с прошлых моментов буллинга над ним. Сейчас он просто большой кусок плоти. Опустошение. Какого оно? Помимо того, что и мать постоянно упрекает сына, так и издевательства преследуют его в школе. Джонхан больше не хочет жить, но и в тоже время он боится смерти. А кто не боится её? Мысли одна за другой придумывали аргумент в пользу того или иного исхода. Спустя пять минут разум остановился на одной мысли, которую Юн мог воплотить сейчас. Подползая к одному туалету поближе, он наклоняется над ним. Просовывает два пальца в глотку, вызывая приступ рвоты. Первый раз немного неудачный, второй и все уже вышло наружу. С этих самых пор Джонхан решил для себя похудеть, обманывая свой организм. ××× Во время рассказа о прошлом длинноволосый пациент уже не скрывал свои слезы от парня с оленьими глазками. С каждым словом он словно повторно проживал те моменты из жизни. У Хона в груди будто сжалось что-то тяжёлое, горло перехватило, но он изо всех сил старался не выдать себя. Глаза защипало, но он быстро моргнул, пытаясь прогнать предательскую влагу. Сделал глубокий вдох, сжал руки в кулаки — лишь бы не дрогнуть, не показать, насколько эта история приносит ему боль. Но внутри всё равно продолжало болеть. Он старался держать себя в руках, чтобы в этот момент стать опорой для змейки, которая открылась ему. Джису протягивает руку и аккуратно касается щеки Джонхана, поворачивая его голову в свою сторону. С нежностью и любовью в глазах смотрит на слегка опухшее от слез лицо. Большим пальцем смахивает каплю. Взгляд Хона пробегается по лицу напротив, стараясь запомнить каждую деталь: глубокий взгляд карих глаз, родинку на впалой щеке и пухлые губы, куда взгляд постоянно возвращался. Младший аккуратно приближается ближе к лицо парня, оставляя пару сантиметров от их губ. Джису наблюдает за реакцией старшего, боясь спугнуть того. Ждёт тот самый зелёный свет, который получает в виде приближения парня. Хон целует аккуратно, сминая каждую губу Юна. Для второго тепло губ Джису было странно успокаивающим, но внутри всё равно что-то дрожало — от волнения, от чего-то глубокого, что невозможно было выразить словами. На губах старшего ещё оставался привкус солёных слёз, скатившихся по щекам, что ощущалось как напоминание о том, сколько всего было пережито в этот момент. Этот поцелуй был наполнен чем-то большим, чем просто касанием — в нём смешались боль, утешение и желание на мгновение раствориться друг в друге. То самое горько-сладкое касание, где горечью были слезы.