Терновый венец

      Не дай ублюдкам тебя доконать.

      Хеймитч       Лицо у Китнисс бесцветное и усталое, когда мы возвращаемся в поезд. Ей не нужно ничего говорить, чтобы мы поняли: ничего не вышло. Я ободряюще сжимаю ее плечо, а потом Пит берет ее за руку, уводя за собой. На завтра у них запланировано последнее важное событие в этом Туре. Эффи все трещит без умолку, болтая о том, как выглядели ее знакомые, какие сплетни она услышала, вспоминая, что было на столе. Она следует за нами по пятам, пока Эна закидывает верхнюю одежду к себе, потом начинает возмущаться, когда мы уходим в мое купе, даже не попрощавшись. Наконец-то мы оказываемся наедине. Я знаю, что разговор будет непростым и избежать его нельзя. Вижу это по глазам Эны. Когда ей страшно, изумрудно-зеленая радужка становится светлее, как первая весенняя трава. Я закрываю дверь, и Эна устало говорит: — Я виделась с Лолой. По телу будто проходит ток. Я застываю, скрипнув зубами, и порывисто шагаю к ней. Эна отступает к стене и вытягивает руку, упираясь ладонью мне в грудь. Я не успеваю ничего сказать. — Я думаю, нам нужно… — она спотыкается, но потом поднимает взгляд. — Нужно все закончить. Так будет проще. Снова зима. Снова Тур. Снова она ставит точку. Я качаю головой. В груди зарождается тупая боль от отчаяния в ее взгляде. Дышать трудно и как-то бессмысленно. — Будет проще? Кому интересно? — спрашиваю я, закипая от злости и раздражения. Я даже не знаю, на кого направлены эти чувства: на Эну с ее долбанной тягой к мученичеству или на херов Капитолий. Выражение ее лица становится болезненно упрямым, но я не собираюсь отступать. — Все решено! — Кто тебе сказал, что ты можешь решать за нас обоих, твою мать?! — рявкаю я, и Эна вздрагивает. Мы стоим очень близко, оба тяжело дышим. Ее ладонь все еще покоится на моей груди, не давая сократить дистанцию. Я упираюсь рукой в стену рядом с ее головой и заглядываю ей в глаза. — Как ты себе это представляешь? — спрашивает она. — Я буду трахаться с теми, с кем прикажут, а потом ложиться к тебе в постель? Эна говорит это нарочито громко и едко, поджимает губы, ее глаза блестят. Она словно уверена, что я сейчас сдамся, отшатнусь от ее слов, скривлюсь от омерзения. Но я смотрю на нее с молчаливым вызовом. Эна слегка дрожит от нервов и невольно цепляется пальцами за ткань моей рубашки. — Я согласилась, зная, что придется пожертвовать тобой, нами… — шепчет она, едва шевеля губами. — Согласилась? — хмыкаю я. — Думаешь, у тебя был выбор? — По крайней мере, его иллюзия. — И этого достаточно, чтобы ты почувствовала собственную важность и значимость в этом мире, золотце? Я сразу жалею об этих словах, а Эна вспыхивает. В следующее мгновение она бьет меня ладонью по щеке. Пощечина несильная, но звонкая, и, кажется, Эну этот звук пугает не меньше, чем сбивает меня с толку. Она ахает и прижимает ладонь к губам. Я жмурюсь и делаю глубокий вдох. — Какого хрена, золотце? — спрашиваю я, хотя знаю, что, возможно, заслужил. — Хеймитч, прости! — она нервно мотает головой и осторожно дотрагивается до моего лица. — Прости, я не знаю, что… Я не даю ей договорить. Рывком притягиваю ближе и впиваюсь в губы грубым, животным поцелуем. Пальцы сминают ее кожу до ярко-красных отметин. Скользят от бедер к талии и выше, резко разрывают красную шелковую ткань комбинезона, под которой нет белья, и Эна делает судорожный вдох, разрывая поцелуй. — Надеюсь, он не был твоим любимым, — говорю я, хотя знаю ответ, но вообще плевать я сейчас хотел на сохранность одежды. Ткань соскальзывает с ее плеч и падает на пол. — Хеймитч, — тянет Эна. — Постой! Это ведь серьезно, ты сам знаешь… — Я знаю только, что всегда хочу быть с тобой. Хочу и буду. Не знаю как. Не знаю где. Ничего не знаю. Но в моем сердце есть это чувство, — я беру ее руку и кладу себе на грудь, где под кожей бьется сердце. — И это просто возмутительно, что ты думаешь напугать или даже отпугнуть меня словом «трахаться», — ворчу я. Она не сдерживает смешок и принимается расстегивать пуговицы на моей рубашки. Слишком уж неторопливо, хотя я знаю, как ей не терпится, хочется выбросить из памяти прикосновения других капитолийцев, забыться в моих объятиях. Я дергаю пряжку ремня, почти срываю с себя ненужную одежду, отбрасываю ее в сторону и подхожу к Эне, разворачиваю ее, заставляя прижаться грудью к стене, упереться в нее ладонями. Путаюсь пальцами в ее волосах, распутываю пряди, чтобы они свободно ниспадали на гладкую, словно бархат, спину. От Эны словно исходит золотистое сияние, хочется прикоснуться к ней, окунуться в это мягкое свечение. Я целую ее в шею, а потом резко тяну на пол. Она снова усмехается, а потом хрипло стонет, цепляясь за мои плечи, когда я скольжу губами по ее горлу, оставляя красные следы. — Если захочешь кричать — не сдерживайся, золотце, — шепчу я. — Какая самоуверенность, — фыркает она. Напрасно. Я резко, почти грубо дергаю ее, заставляя перевернуться, упереться коленями и ладонями в пол. Скольжу пальцами по ее ребрам, по изгибам талии. Я вхожу в нее одним сильным толчком. Она такая влажная и горячая, что по моему телу пробегают мурашки от наслаждения. Не вижу ее лица, но знаю: Эна закусывает губу, сдерживая стон. Я двигаюсь быстро и размашисто, воздух в купе наполняют громкие вздохи и шлепки соприкосновения тел. Я откидываю голову, по коже скользят капли пота. Эна подается мне навстречу, выгибает спину, цепляется пальцами за ворс ковра. Усмехнувшись, я замедляюсь, хотя это пытка не только для нее, но и для меня. — Пожалуйста… — просит она, выгибая спину. Мои пальцы ложатся ей на горло, не сдавливая, но вынуждая дышать глубже. Я подаюсь вперед, прижимаясь грудью к ее спине. — Что? — шепчу я ей на ухо. — Пожалуйста… — повторяет она. — Попроси как следует, золотце. Раздраженно фыркнув, Эна встряхивает головой, отбрасывает мои руки и поворачивается. В следующий миг она толкает меня в грудь, и я послушно ложусь на пол, позволяя ей оказаться сверху. Она склоняется ко мне, и ее волосы ниспадают с обеих сторон от ее лица, щекотят мою кожу. Я собираю их вместе, путаюсь в прядях пальцами, притягивая Эну ближе. Она скользит на мне вверх-вниз, наше дыхание смешивается. Моя ладонь ложится ей на бедро, оглаживает кожу. Я едва сдерживаюсь, чтобы не надавить, не задать темп. — Кто теперь должен просить? — спрашивает Эна, приподнимая уголки губ в победной улыбке. Хмыкнув, я подаюсь бедрами ей навстречу, и она рвано выдыхает от глубины проникновения. — Прости, какой был вопрос, золотце? — насмешливо интересуюсь я и легко подминаю ее под себя, сжимаю ее запястья и придавливаю их к полу. Эна смотрит мне в глаза, кусает губы. Я двигаюсь размашисто и быстро, жар расползается под покрытой испариной кожей. Эна выгибается и стонет, но не отводит взгляда. Ее глаза лихорадочно блестят, волосы разметались по ковру, щеки раскраснелись, а губы припухли. От одного только ее вида можно кончить. — Хеймитч, — протяжно стонет она, слегка дрожа. Я целую ее в шею, оставляя на коже красные следы, делаю последние толчки и хрипло выдыхаю. Тело расслабляется, и я валюсь на ковер, тяжело дыша. Эна приподнимается и прижимается ко мне боком. Мне нравится, что она больше не спешит уйти сразу после секса. Не сбегает, словно призрачное ведение. — Я буду с тобой, — обещаю я. — Тебе будет больно, — отзывается Эна. — Зато ты будешь рядом. Я больше не позволю тебе уйти. Эна приподнимается на локте и смотрит на меня внимательно и остро, будто пытается убедиться, что я не лгу. — Я люблю тебя, Хеймитч Эбернети, — говорит она. Ее глаза блестят от застывших слез, слова звучат так, будто каждое из них ножом вонзается ей в сердце. Я открываю рот, но не могу ответить. Воздуха не хватает, я едва могу дышать. Встав на ноги, я подхватываю Эну на руки и несу к кровати. Укладываю на постель и устраиваюсь рядом, накрываю нас обоих одеялом. — Я не умею пользоваться словами в этом, — говорю я. — И нет таких слов, чтобы я мог объяснить, насколько я люблю тебя, мое прекрасное золотце. Ее плечи расслабляются, а на губах появляется улыбка. — Думаю, я способна понять. Я обнимаю ее и закрываю глаза. Рядом с ней я чувствую себя спокойно. Рядом с ней я никогда не вижу кошмаров.       Утром Эффи тарабанит в дверь и, не дожидаясь ответа, врывается в купе. — Сегодня у нас… — восклицательно начинает она и резко умолкает. — Хеймитч, что ты творишь?! От этого ее возмущения я приподнимаю брови. Почему именно я виноват во всем? Вопиющая несправедливость. Эна фыркает и поднимается. Эффи взвизгивает, увидев ее обнаженное тело, но Эна неспешно поднимает свой комбинезон, игнорируя шок нашей капитолийки. Бросив на меня укоризненный взгляд, Эна надевает мою рубашку и застегивает несколько пуговиц. — Никакого воспитания… — Эффи бледнеет и отшатывается. — Я всегда знала, что этим кончится! Дверь за ее спиной захлопывается, и я не могу сдержаться смех. Эна тоже улыбается, и я отмечаю, что моя мятая рубашка смотрится на ней лучше, чем эти дурацкие капитолийские тряпки. Она подходит ко мне и откидывает волосы назад. — Ты ее так до сердечного приступа доведешь, — ухмыляюсь я и, поймав ее запястье, тяну на себя. Эна со смехом падает обратно на постель и упирается ладонью мне в грудь. Я с досадой ощущаю страх того, что ее веселье скоро сменится болью и слезами. — Ну Хеймитч, надо собираться. — Выйдешь за меня замуж? — спрашиваю я вдруг. Вчера я впервые сказал, что люблю ее, сегодня делаю предложение. Эна замирает, внимательно смотрит на меня и приподнимает уголки губ в неуверенной улыбке. Хмурится и щурит глаза. — Ты серьезно? — уточняет она. — Да, вполне, — пожимаю я плечами. — Тогда ладно, — просто отвечает она и чмокает меня в нос. Никаких размышлений о времени, о Капитолии и прочем. Словно ничего этого нет, словно сейчас мы вдвоем в этом мире и он не рушится на глазах. — Кстати, я надеюсь, что ты поговоришь с Питом до того, как мы приедем. Последний шаг должен пройти по плану. Ага, ну вот оно. Возвращение в реальность. — Почему я? — интересуюсь я. — Ты мужчина. И у тебя теперь есть опыт. Я закатываю глаза и легонько пихаю ее в плечо. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты стерва, золотце? — Прибереги комплименты, — улыбается она и невесомо целует меня в губы, прежде чем уйти.       Когда поезд останавливается, я сжимаю плечо Пита, и он, натянуто улыбнувшись, кивает. Этот парень не заслужил всего дерьма, которое с ним происходит. Но это ведь Панем. Место для счастливых и удачливых. Двери открываются, и мы выходим на платформу, ослепляемые светом прожекторов. Люди из Двенадцатого машут нам, приветствуя, а репортеры направляют камеры, чтобы заснять последние моменты Тура. Стилисты и Эффи стоят позади нас. Мы с Эной отступаем, давая победителям пространство. Пит делает шаг вперед. — С этой платформы все в общем-то и началось. С этого поезда, — он указывает на него рукой. — Полгода назад я впервые получил шанс заговорить с тобой, Китнисс. Впервые смог оказаться рядом, не просто наблюдать издалека, боясь подойти. Я думал, что умру, но надеялся, что ты выживешь. А потом, когда победителями объявили нас обоих, я был счастлив и в то же время очень боялся. Боялся, что, вернувшись домой, снова потеряю тебя. Но вот мы стоим здесь, на этой платформе… — Пит опускается на одно колено, попутно доставая кольцо. — Я хочу всегда быть рядом с тобой. Защищать тебя, видеть твою улыбку, отгонять дурные сны, умереть за тебя и жить для тебя. Ты выйдешь за меня, Китнисс? Она прижимает ладони к губам, сдерживая слезы. Эффи взвизгивает. Тишина, застывшая в воздухе, почти осязаемая. Оглядывая людей, я замечаю лица Мэри и Прим, одновременно и напряженные, и полурадостные, улыбающуюся Ариадну, смотрящую больше на Эну, и Гейла. Он побледнел от злости и ярости, брови сошлись на переносице. Если бы он мог, он бы бросился на Пита. — Да! Да, Пит, я согласна! Я так люблю тебя! — Китнисс падает Питу в объятия и оставляет счастливые поцелуи на его щеках, носу и губах. Она не такая безнадежная актриса, как я думал. Гейл отступает и уносится прочь, расталкивая других. Эна улыбается, но я вижу, как дрожат ее пальцы, и беру ее за руку, сжимаю ее холодную ладонь в своей. Снова вернув внимание к толпе, наталкиваюсь на взгляд Ариадны. Она хмыкает и подмигивает мне. Китнисс демонстрирует кольцо на камеру, снова целует Пита. И все заканчивается. Наконец-то. Мы убираемся с платформы, и останавливаемся, не доходя до площади. Цинна обнимает Китнисс. Он все понимает, и его молчаливая поддержка — то, в чем она нуждается. — Мне нужно найти Гейла, — вздыхает она. — Конечно, — отвечает Пит, и я не могу понять, услышал здесь сарказм, усталость или понимание. Скорее, это болезненная смесь всего сразу. Кивнув, Китнисс уходит в сторону леса. Думаю, она точно знает, где искать. — Откуда у тебя это пальто? — вдруг спрашивает у Эны Цинна. — От Камелии. — Ткань — просто ужас. Весь воротник замялся и загибается, — качает он головой. — Без горячего утюга тут не обойтись. Эна приподнимает бровь, а мы с Питом недоуменно хмуримся. — Ты прав, я этим займусь, — отвечает она. — Ну, нам пора возвращаться. Скоро увидимся! Пит, поздравляю, мой прелестный мальчик! — щебечет Эффи и хлопает в ладоши. Когда все капитолийцы уходят, сопровождаемые миротворцами, Пит тоже прощается. Эна хватает меня за руку, и мы быстро идем к Деревне Победителей. Я вижу по ее лицу, что какая-то мысль не дает ей покоя, заставляет нервничать. Наконец оказавшись в моем доме, она стремительно скидывает обувь и то самое пальто и тянет меня на кухню. — В чем дело? — спрашиваю я. Эна достает из кармана помятую брошюрку и разворачивает ее. Приглядевшись, я понимаю, что это программка с театральными постановками на ближайший месяц. Пробежавшись по строчкам, Эна указывает на «Ромео и Джульетту». — Финник очень хвалил, — говорит она. — Но анонс не впечатляет. Я смотрю на нее непонимающе. Чувствую, что она на что-то намекает, но не могу поймать мысль за хвост. В голове только смутная догадка. Я просматриваю текст, не замечая ничего особенного. Дурацкая пафосная капитолийская реклама. — Что конкретно ему понравилось? — интересуюсь я. — Не знаю… — тянет она и вдруг прищуривается, приподнимает уголок губ в усмешке. — Можно будет сходить. А сейчас нужно привести воротник пальто в порядок. Есть утюг? Я улыбаюсь ей и ухожу в кладовку, где хранятся порошки, утюг, доска и прочая ерунда. Там же лежат полотенца, и я беру одно. Уже отлично понимаю, к чему все идет, и по коже пробегает холодок. Эна сейчас так боится сказать что-то лишнее, так боится прослушки… Насколько много Сноу может узнать о том, что происходит в доме победителя? Насколько мы здесь на ладони? — Держи, — я протягиваю ей полотенце и втыкаю вилку утюга в розетку. Дождавшись, пока он нагреется, Эна проводит им по накрытой полотенцем брошюре и отставляет в сторону. Ее пальцы слегка дрожат от страха, что ничего не изменится, что никакого скрытого послания не появится. Решившись, она убирает полотенце и вздрагивает. На бумаге проступили цифры и буквы: «К 305. VIII 4-6-12-79». — Отлично, — бормочу я. — Что это? — Не знаю. «К» — Капитолий? — тихо размышляет она. — Библиотека в Капитолии? Ты был там? Она на третьем этаже, 305 номер на двери. Я хмыкаю и качаю головой. Это выглядит несколько глупо, но если революция и правда зреет, а ее члены не хотят лишиться головы прямо сейчас, то их осторожность понятна. Вот только все это как-то… Кто еще в курсе? Какие дистрикты, кроме Восьмого, в огне? Насколько все серьезно? Очень, учитывая, что Сноу лично притащился сюда из Капитолия, чтобы запугать Китнисс. — Что, если это ловушка? — спрашиваю я. — Это ловушка, — говорит она, разводя руки в стороны. — Мы и так уже в ловушке. — Только не говори, что хуже некуда, а то дерьмо польется на нас как из Рога Изобилия, — усмехаюсь я. Эна весело улыбается. Я ощущаю трепет в душе, предвкушение. Словно этот призрачный шанс на то, что система рухнет, зажег во мне что-то, дал крупицу смысла жить. Я вижу отражение этих чувств в глазах Эны. Страх, надежда, азарт. Возвращение в Капитолий теперь кажется ступенькой к победе, за которую придется заплатить высокую цену. Но разве мы не расплачиваемся за жизнь каждый день? — Останешься у меня? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. — Да, Ари не будет дома сегодня и завтра, а остальных видеть не хочу, до Тура хватило, — она машет рукой над головой, показывая, насколько все ее уже достали. — Я этому рад, — говорю я и кашляю от смеха, когда она несильно и возмущенно бьет меня по плечу. — Поставлю чайник.       Утро выдается холодным. Сильный ветер бьет в грудь и бросает в лицо колючие снежинки. Я поднимаю воротник и прячу руки в карманы. Мы выходим из Деревни Победителей и пересекаем Дистрикт, направляясь на Луговину. Я останавливаюсь, оглядываясь по сторонам. Что-то не так. Что-то словно изменилось за ночь. — Миротворцев сегодня не больше, чем обычно? — спрашиваю я. — Намного больше. Смотри, — Эна кивает в сторону, и я вижу огромные бронированные машины, въезжающие на площадь. Схватив Эну за руку, я тяну ее назад. Замерев в тени зданий, мы смотрим, как глава миротворцев Крей спускается по ступеням Дворца Правосудия. Из машин выходят миротворцы, один из них, высокий и широкоплечий, встает перед Креем. — Капитан Тред, приветствую в дистрикте Двенадцать. Тред не отвечает. Один из миротворцев подходит к Крею из-за спины и резким, быстрым движением надевает ему на голову мешок. Тред неспешно вытаскивает из кобуры пистолет. От звука выстрела все у меня внутри леденеет. Крей падает на землю, и миротворцы, небрежно подхватив его тело, закидывают его в машину. Эна поспешно делает несколько шагов назад, и я следую за ней. Мы проносимся мимо рядов зданий, удаляясь от площади. Невероятно. Он застрелил его средь бела дня на глазах у свидетелей. — Никогда не думала, что смерть Крея меня расстроит, — говорит Эна и нервно кусает губы. — Вот же дерьмо… — Это было ожидаемо. После Восьмого-то, — говорю я. — Они решили сжечь Двенадцатый? Мы одновременно поднимаем головы. Небо заволокло плотным черным дымом, в воздухе разлился удушливый, горький запах гари, вбивающийся в легкие и оседающий на коже. — Это со стороны Шлака? — Эна тревожно заламывает пальцы. Мы идем вперед и, чем ближе оказываемся к Шлаку, тем отчетливее слышим крики и треск горящих досок. Миротворцы вышибают двери и переворачивают дома. Их не останавливает наличие ни детей, ни стариков. Прямо перед нами на улицу вышвыривают девушку с двумя младенцами на руках. Она надрывно плачет, дети тоже кричат и корчатся. Эна снимает шубу и накидывает девушке на плечи. — Не бойся, все нормально, — говорит она. Девушка сжимает губы, стараясь остановить поток слез, и часто кивает, трясет детей, тщетно пытаясь их успокоить. Я снимаю свою куртку и накидываю на Эну, сразу ощутив пронизывающий холод. — Не нужно… — Перестань, — останавливаю я ее возражения. Мы проходим мимо хаоса, мимо перепуганных людей, пока не оказываемся возле объятого пламенем Котла. Я давлюсь воздухом, увидев это. Здесь жарко, даже снег начал таять на земле. Внутри меня словно тоже разливается огонь. Эна прижимает ладони ко рту и прислоняется лбом к моему плечу. Я обнимаю ее, понимая, что пути назад нет. Вот он, старый мир, горит у нас на глазах. Вот и вспыхнуло пламя, которого многие так ждали. — Надо вернуться, — говорит Эна, глядя, как обрушивается крыша. Мы бредем дальше, сопровождаемые какофонией звуков. Мысль о том, что нужно будет снова пройти мимо площади, вызывает во мне дрожь. Я отбрасываю страх, словно змею. — Китнисс, — окликает Эна. Китнисс, прижимавшая платок к лицу Сальной Сэй, поднимается и подходит к нам. Она бледная и напуганная, но решительно сжимает губы. — О, вы здесь, — к нам подбегает Пит и бросает сочувственный взгляд на Китнисс. — Что происходит? — Смена власти, — отвечаю я. — Возвращаемся в Деревню. Осуществить этот план не так уж просто. У площади столпился народ. В мертвой тишине раздаются удары хлыста и хриплые крики. За головами людей не видно, что творится там, внутри этого человеческого кольца. Китнисс забирается на бочку и ахает: — Гейл! Спрыгнув на землю, она бросается вперед, расталкивая зевак. Эна кидается за ней. Мысленно выругавшись, я тоже принимаюсь пробираться через толпу. К тому моменту, когда я наконец-то выскакиваю на площадь. Китнисс уже стоит перед привязанным к столбу Гейлом. Тред замахивается хлыстом, и Эна, появившись перед Китнисс, вытягивает руку. Хлыст обрушивается на ее ладонь с оглушительным щелчком. Эна сжимает пальцы, не выпуская конец хлыста, и резко дергает его на себя. Тред выпускает рукоять скорее от неожиданности, но тут же выхватывает пистолет. Я закрываю Эну собой, взгляд притягивается к устремленному на меня дулу. Еще недавно оно точно так же было направлено на Крея, и все мы знаем, чем это закончилось. Пит встает рядом со мной. — Убирайтесь отсюда! — рявкает Тред. — Капитан, Вы здесь недавно. Я просто хочу помочь. Вы знаете, кто это? — я киваю на Китнисс. — Мне плевать, кто она! — Вовсе нет. Это ведь Огненная Китнисс, победительница этих Игр. Любимица Капитолия. Тред теперь явно в замешательстве. С одной стороны, он хочет показать свою власть, с другой — не хочет делать ничего, что разозлит Капитолий. — Ладно. В следующий раз я привяжу каждого из вас к этому столбу. А сейчас — расчистить площадь! — приказал он. Один из миротворцев отвязал Гейла, и Эна накинула на его израненную спину мою куртку, упавшую в снег. Мы с Питом подхватываем Гейла, потерявшего сознание. — Надо отнести его к маме, — говорит Китнисс дрожащим от нервов голосом.       Оставив Гейла на столе, чтобы Мэри и Прим могли обработать его раны. Я выталкиваю Эну в коридор и гневно шиплю: — О чем ты только думала? Он пистолет на тебя направил, Эна. — Ни о чем я не думала. Просто не хотела, чтобы он ее ударил. Я опускаю взгляд и вижу кровь на ее ладони. Осторожно беру за запястье и рассматриваю кожу. Рассечено почти до кости. — Забавно. Та же рука, что и тогда, — замечает она. — Теперь я буду вместо Катрин. Или лучше Мэри… — Нет, пусть она занимается Гейлом, — отмахивается Эна. Взяв все необходимое, я сажусь напротив нее и обрабатываю рану. Эна морщится от боли и вздыхает. — Потерпи, золотце, — прошу я. Игла прокалывает кожу, нить стягивает края. Стежки получаются грубыми, как бы я ни старался. — Ну все. И шрама не останется, — говорю я, хотя очень в этом сомневаюсь. Эна скептически хмыкает. — Спасибо. Она пересаживается ко мне и кладет голову мне на плечо. Я смотрю в окно, на серую зиму. А перед глазами стоит бушующее пламя.