Терновый венец

      Только попробуй полюбить человека — и он тебя убивает. Только почувствуй, что без кого-то жить не можешь, — и он тебя убивает.

Лозунг гласит

Умереть свободным, чем жить рабом!

      Эна       Я выжимаю тряпку и еще раз протираю пол на кухне. В последнее время саму себя не узнаю. Никогда не любила уборку, но сейчас не могу подавить желание мыть все и по несколько раз. Закончив, с трудом снимаю прилипшие к коже перчатки и утираю пот со лба. Нелепо. Завтра идти на Жатву, а я решила отмыть дом. Мышцы рук и ног болят после тренировки, устроенной Питом. За несколько месяцев он решил всех нас привести в великолепную форму, чтобы повысить шансы на Арене. Хотя последние несколько недель я откровенно халтурила, эффект от тренировок был, но это не приносило радости. Каждый из нас хотел защитить остальных, поэтому после напряженного и бесполезного разговора сразу после объявления Сноу мы больше не возвращались к обсуждению того, кто же из нас должен отправиться на Арену. Впрочем, каждый из нас пытался донести свою точку зрения взглядом, не используя слова. Но завтра все точно решится, от этого кровь в жилах стынет. — Ты ведь уже мыла пол вчера… — говорит Хеймитч. — И позавчера, и… — Я не слышала, как ты вошел, — перебиваю я. Он удивленно хмурится и берет ведро, чтобы вынести воду. Я неловко улыбаюсь и ухожу мыть руки. Пальцы дрожат от нервов и напряжения, к глазам подступают слезы. В последнее время эмоции взяли меня под полный контроль, и я ничего не могу поделать. Ужасное чувство, к тому же так не вовремя. Сейчас нельзя быть слабой, нельзя. Из-за тупой боли прижимаю к груди кулак и медленно дышу. Как я вляпалась во все это дерьмо… Вернувшись на кухню, опускаюсь на стул и подпираю голову рукой. Хеймитч закрывает входную дверь, потом возится в ванной, убирая ведро и тряпку на место, и через пару минут приходит ко мне, отпускается рядом на корточки. — Все в порядке, золотце? — он заглядывает мне в глаза, в его взгляде поддержка и понимание. Он говорил мне, что его мама отвлекалась от переживаний, стирая белье, наверняка думает, что у меня так с уборкой. Но дело не в этом… не только в этом. Я почти открываю рот, чтобы все ему объяснить, но слова застревают в горле. Сегодня я не готова к этому разговору. — Да, насколько это возможно, — я мягко касаюсь его щеки и подаюсь вперед. Хеймитч придвигает меня ближе за талию и целует в губы, жарко, глубоко, ненасытно. Второй рукой скользит по моему бедру от колена вверх. Его пальцы ложатся между моих ног, и я резко выдыхаю, когда он начинает двигать ими прямо через ткань брюк. Откидываю голову, и он целует меня в шею, прикусывает кожу на горле, срывая стон. Я сжимаю его волосы при корню, смазано целую линию челюсти и выгибаю спину, чувствуя тепло и пульсацию во всем теле. — Хеймитч! — рвано выдыхаю я, закусывая губу. Тело слегка подрагивает, мышцы пресса сводит от приятной боли. — Хороший способ отвлечься? — хмыкает он. Его губы растягиваются в улыбке, и я чувствую, как вспыхивают мои щеки. — Лучше и не придумаешь, — фыркаю в ответ и обнимаю его, утыкаюсь носом в его шею. Если бы только был способ сделать так, чтобы завтрашний день не наступил, я бы им воспользовалась.       Утром я тихо выскальзываю из постели и иду в другой дом. Все, кроме Ариадны и Тайры, еще спят. Мы открываем холодильник и вытаскиваем яйца, масло, яблоки, Тайра приносит муку, разрыхлитель, сахар и соль. Позже приходит Пит вместе со всеми Эвердинами, и Ариадна начинает разделывать курицу, пока я венчиком взбиваю яйца. Руки устают от непривычной работы, терпение заканчивается. — Должны перестать пахнуть, если плохо взбить, то тесто не поднимется, — замечает Пит, занимаясь вишневой прослойкой. Прим разрезает яблоки пополам, вырезает сердцевинки и отправляет в духовку. Китнисс чистит картошку, а Мэри моет использованную посуду. Большая кухня теперь кажется маленькой, мы толкаемся и ворчим друг на друга, ведем себя слишком шумно для раннего утра и чересчур беззаботно для дня Жатвы. Ариадна выкладывает курицу на раскаленную сковородку, и от запаха жарящегося мяса к горлу подступает тошнота. Передав Питу миску с недоделанным тестом, я уношусь в ванную и падаю на колени перед унитазом. Меня выворачивает наизнанку, глаза пощипывает от слез, а тело дрожит. Пора бы уже привыкнуть. Открыв воду, я тщательно полощу рот и умываюсь. Становится немного легче. И в то же время хочется выть от бессилия, от того, как все некстати. Я понятия не имею, что делать. Теперь, когда я устаю от каждого лишнего шага, а желудок выплескивает все содержимое от даже призрачного запаха, как я могу защитить хоть кого-то? Теперь я чувствую себя бесполезной. Выдохнув, толкая дверь и тут же хватаюсь за сердце. — О, Мэри… Напугала. — Прости, — она скрещивает руки на груди и внимательно смотрит на меня. — Какой у тебя план на сегодня? — Не знаю, — отвечаю честно. Хуже всего то, что я не знаю, кто отправится на Арену с одной из нас. Несправедливо, что мужчины идут после женщин, это дает им преимущество, в котором я сама нуждаюсь. — Тебе нужно остаться ментором, сама знаешь, — говорит она. Сначала я думаю о революции и Китнисс-Сойке, но потом понимаю, что дело не в этом. Мэри ничего не знает о восстании. — Хочешь снова увидеть дочь на экране? — слишком жестко спрашиваю я. — Нет, это последнее, чего я хочу. Но ты не можешь участвовать в Играх. Хеймитч уже знает? — О чем ты говоришь? — я нервно поправляю волосы. — Брось, Эна. У меня двое детей, я прекрасно понимаю все, что с тобой происходит. Хочешь сказать, я неправа? Я застываю, молча смотрю на нее, почему-то испытывая обиду, злость и досаду. Мэри словно забралась мне в душу, причем так глубоко, что все перевернула и выворотила двери, которые я так старательно запирала. — Не хочу, — все-таки признаю я. — Поздравляю. Уверена, его это обрадует еще больше, чем торт. — Ага, сейчас ведь самое время для этого, — бурчу я. — К некоторым событиям никогда нельзя стать абсолютно готовой. Я отвожу взгляд, ощущая себя премерзко. На кухне что-то разбивается, и в голове, словно призрак, появившийся из тумана, всплывает далекое воспоминание. — Тупая ты дура! Еще один?! О чем ты думала, мать твою?! Ты испортила мне всю жизнь и продолжаешь снова и снова! Сраная потаскуха. СУКА! Голос отца смешивается со звоном разбивающейся посуды и испуганными всхлипами матери. Адонис начинает громко плакать в своей кроватке, и отец, в новом приступе ярости делает несколько глотков из бутылки и швыряет ее в стену. Осколки сыпятся на мать и на меня, потому что я зашла на кухню. Мать закрывает голову и прижимает ладонь к животу. Было ли это в моей жизни на самом деле? Я совсем не помнила этот момент до сегодняшнего дня. Отец так взбесился, когда узнал о третьем ребенке… А потом нас стало пятеро. Кажется, после той ссоры мать ушла из дома, оставив нас на ночь с отцом, а он потом долго умолял ее вернуться и бросил пить. Может, это не воспоминание вовсе? Просто что-то перепутала… — Это сейчас все очень усложнит! — я закрываю лицо руками. — Ты постоянно усложняешь, Эна. И что с того? — улыбается Мэри и коротко обнимает меня. — Все будет нормально. Идем. Мы спускаемся на кухню. Китнисс убирает осколки. — Что разбили? — спрашивает Мэри. — Я уронила любимую чашку Персефоны. Совершенно случайно, — говорит Ари и ухмыляется. Я закатываю глаза. Пит уже поставил тесто в духовку и принялся за крем для украшения. Прим варит горячий шоколад, успевая при этом помогать остальным. Через сорок минут мы вытаскиваем бисквит и разрезаем вдоль, чтобы выложить посередине пока еще горячую вишневую начинку, накрываем второй половиной бисквита. Украсив верх кремом, Пит убирает торт на окно. Гейл приносит засушенные травы, которые Китнисс добавляет в чай. — Жаль, что лес теперь закрыт, сюда бы немного мелиссы, — говорит она. — Ее всю раскупили почти сразу, так что… — Гейл разводит руками. Я замечаю, что он все время старается встать между ней и Питом, заслонить его от нее. Ариадна тоже обращает на это внимание и фыркает. Тайра негромко напевает себе под нос, готовя сметанный соус к курице, а затем вместе с Прим выкладывает мясо на подушку из свежих овощей. — Думаю, готово, — говорит Пит, оглядывая кухню. — Может, нам стоит пойти со всем этим к Хеймитчу? — резонно предлагает Тайра. — И я… я ведь могу… ну… пойти с вами? — Конечно можешь! — сразу отвечает Ари. Сверху доносится горький детский плач, и Тайра смотрит затравлено, будто боится, что из-за этого обстоятельства мы поменяем свое решение и не разрешим присоединиться к нам. После всего, что она сделала в последние пару часов. Арес никогда не встанет, чтобы успокоить Нанами, и мое отвращение к нему становится еще сильнее. — Бери ее с собой, — говорю я. Пока Тайра поднимается наверх, мы собираем приготовленную еду, а потом все вместе выходим на улицу. — И как его угораздило родиться в день Жатвы, — бурчит Китнисс. — Должно же было в этот день случиться хоть что-то хорошее, — улыбается Мэри. Поставив чайник на плиту, я ухожу на второй этаж и мягко целую спящего Хеймитча в щеку. Он берет меня за руку, не открывая глаз. — С днем рождения, — тяну я, убирая прядки волос от его лица. — Пора вставать. — Ну уж нет. Он тянет меня обратно в кровать, но я не поддаюсь. Тогда он со вздохом садится и хватает брюки, потом вскидывает голову и подозрительно щурится. — Что ты задумала, золотце? — Ничего. — Ну да. Вид у тебя такой, будто ты собираешься принести меня в жертву. — Было бы так, ты бы этого не понял. Он насмешливо косится на меня, и я недовольно морщусь. Наконец Хеймитч заканчивает одеваться и спускается со мной на кухню. Прим уже поставила в торт сорок одну свечу, а Гейл их все зажег. Стоит Хеймитчу появиться на пороге, как все дружно выкрикивают: — С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ! Он поворачивается ко мне и качает головой. — В потенциально последний день в жизни можно было сделать столько всего, но вы выбрали испечь торт. — Не будь таким противным занудой хотя бы сегодня, — возмущается Китнисс. — Кто бы говорил, солнышко, — язвит он в ответ и рассматривает торт. — После восемнадцати должно быть ограничение на количество свечей. — По одной на каждое желание, — хмыкаю я. — А если я захочу загадать одно большое? — Твое право, но подумай хорошенько. — Что ж, первый мой торт на день рождения, — он выглядит таким смущенным и растерянным, что сложно сдержать улыбку. — Спасибо. Он задувает свечи, и мы весело хлопаем, потом Пит начинает разрезать торт, а Гейл приносит стулья, чтобы все могли сесть. Мы болтаем о всякой ерунде и пьем яблочный сок. Хеймитч сначала смотрит на стакан с сомнением, но спорить не начинает. Хорошо. Из приемника льется тихая инструментальная мелодия, через окно на кухню заглядывает солнце. В этот момент я думаю, что жизнь могла бы быть так прекрасна… Под взглядом Мэри я начинаю нервничать. Сейчас совсем не время, тем более сегодня. Но я знаю, что не сказать Хеймитчу до Жатвы будет нечестно. Разве он не заслуживает видеть всю картину целиком? Разве я не обещала, что больше не буду принимать важные решения без него? И все же мысль, что это заставит его остаться ментором, а не отправляться на Арену, что я этого хочу, заставляет меня испытывать вину. — Все в порядке? — спрашивает он, наклонившись ко мне. В ушах снова звенит бьющаяся посуда. Ничего подобного не будет, это ведь Хеймитч. И мы в ванной, здесь нет посуды. — Да… Нам нужно поговорить, — решаюсь я. Он уходит вместе со мной в ванную. Закрыв дверь и оставшись с ним в тишине, я долго собираюсь с мыслями. Наверное, стоит смягчить. Начать издалека. Быть осторожной со словами. — Я беременна, — выпаливаю я. Ну да, смягчила, молодец. Хеймитч поднимает брови, явно пребывая в шоке и замешательстве. Мое сердце перестает биться. Молчание все длится и длится, а напряжение звенит в моем теле. — У нас будет ребенок? — уточняет он и садится на бортик ванны. — Да, выходит, что так. — Ты ведь понимаешь, что я собираюсь спросить в первую очередь? Что ты планируешь делать сегодня? — Я не знаю. Это… это сейчас некстати… — я кладу ладонь на живот, но тут же отдергиваю руку. — Это? — Не надо, — я прижимаю руки к лицу. — Я не хочу привязываться, пока ничего не решила. Даже в мыслях я не позволяю себе называть это ребенком. Не позволяю мечтать о том, каким он будет. От взгляда Хеймитча меня бьет крупная дрожь, а к горлу подступает тошнота, и я не знаю, в волнении дело или в токсикозе. — Я бы хотел, чтобы ты осталась. Я бы заставил тебя, если мог. — Но ты не можешь. — Не могу. — А ты готов остаться? Готов махнуть на защиту Пита, ради… — нет, я не могу произнести слово «ребенок». Хеймитч поджимает губы, и я зло хмыкаю. Дерьмо. Я такая дура. — Думаешь, это мальчик или девочка? — спрашивает он. Этот вопрос током проходит через меня, пугает до замершего на мгновение сердца, а потом вдруг скидывает камень с души. — А кого бы ты хотел? — Никогда не думал об этом, — признается он. Я тоже. Сейчас не могу не спросить саму себя, хочу ли этого ребенка. Я знаю ответ, и он мне не нравится. Или наоборот? Я перестала утруждаться на тренировках, начала тщательнее следить за питанием, подсела на бесконечную уборку… Разве это не лучшие показатели того, что я по-настоящему чувствую? Я отчаянно пытаюсь сдержать следующую мысль, но она рвется наружу. — Можем назвать Авророй, если будет девочка. — Или Чарли, если будет мальчик, — подхватывает Хеймитч. — Имя для счастливого человека. Я вздыхаю, принимая поражение. Нет, я пока не уверена в том, что сделала выбор, но мы оба знаем, каким он вероятнее всего будет. — Не думал, что желание, загаданное перед задуванием свечей на торте, исполнится так быстро. Иначе всегда бы этим пользовался, — усмехается он, притягивая меня к себе. — Только не говори, что загадал стать отцом. — Нет, быть счастливым. Я цокаю и утыкаюсь лбом ему в плечо, сдерживая слезы. Кем бы ни был этот будущий человек, он делает меня очень сентиментальной.       К церемонии Жатвы нам приготовили одинаковые черные комбинезоны. Даже здесь лишили выбора. Впрочем, не то чтобы мне сильно хотелось думать над одеждой. Собрав волосы в высокий хвост, я выхожу на крыльцо и опускаюсь на ступеньки, нагретые солнцем. Смотрю на безоблачное небо. Жизнь могла бы быть такой красивой без Сноу, миротворцев, Игр и контраста между изможденными лицами жителей дистриктов и размалеванными — капитолийцев. Лозунги вспыхивают в моей голове. Их слова яркие, теплые, разжигающие в душе пламя. Но это пламя служит не нам, а тем, кто руководит из тени. Все эти сказки про справедливость, равенство, свободу — ну разве не полная чушь? Власть захватывают не для того, чтобы от нее отказываться. Власть — не средство, а цель желанная. И кем бы ни был человек из тени, он не остановится, он вполне может стать хуже Сноу. И я не хочу, чтобы Китнисс участвовала в этой игре, да и сама тоже не хочу участвовать. Но мы все уже по уши в этом дерьме, даже не знаю, какое болото лучше. Я бессознательно начинаю тереть кожу на ладони, царапать ее. Воздух застревает на подходе к легким, а ребра вдруг отращивают шипы и вонзают их в мои бока. Кажется, что единственный способ избавиться от этого чувства — содрать с себя кожу и вывернуться на изнанку. Чья-то ладонь ложится мне на плечо, и я вздрагиваю. Пит садится рядом и заглядывает мне в лицо. — Ты в порядке? — спрашивает он. — Я в норме. Готов к Жатве? — Да, — отвечает Пит решительно. — Ты еще слишком юный, чтобы быть настолько уверенным в готовности умереть. — Но я уже видел смерть вблизи и знаю, что иногда она милосерднее жизни. Я легонько похлопываю его по руке и отворачиваюсь. На душе кошки скребут, а будущее так размыто, что хочется глаза протереть, вот только смысл? — А мне страшно, знаешь… — тихо говорю я. — Я боюсь перемен, боюсь боли, боюсь, что все дорогое мне обратится в пепел. Пит, пообещай, что постараешься остаться собой. Постарайся сохранить свой свет, свою любовь к людям и в первую очередь — к ней. — Я всегда буду любить Китнисс, даже если когда-нибудь вдруг начну ее ненавидеть. — Хочу, чтобы ты жил, Пит, — признаюсь я. Он усмехается. — В прошлый раз у тебя такого желания не было, ты хотела, чтобы Китнисс выжила. — Она же показала, что я не обязана выбирать. — Но не в этот раз, теперь выбрать придется. И все равно спасибо. Хеймитч выходит из дома, Китнисс тоже движется к нам. А с обоих концов Деревни идут миротворцы с автоматами в руках. Вот и наш конвой. Боятся, как бы мы не лишили капитолийцев любимого шоу. Дойдя до нас, они перестраиваются, окружая нас со всех сторон. Так мы идем к площади, так мы поднимаемся на сцену. Сегодня здесь нет для нас стульев. Эффи нарядилась в красивое платье с бабочками. К счастью, это ненастоящие насекомые, которых приклеили на ткань. Хеймитч напоследок сжимает мои пальцы и встает с другой стороны сцены рядом с Питом. Я смотрю на площадь. Сердце бьется так сильно, что дрожит все тело. В первых рядах стоят наши семьи. Чуть дальше вижу Зои и ее дочь, у обеих в волосах золотистые заколки. Марго машет мне рукой. Сейчас она стоит прямо, и взгляд у нее твердый, жесткий. Эффи снова включает фильм, потом зачитывает обращение Сноу о Квартальной Бойне. Наконец переходит к главному. Я молю, чтобы она вытянула мое имя. Это малодушно, но я не хочу принимать решение. Пожалуйста, пусть это будет мое имя, пожалуйста, пусть… — Китнисс Эвердин. Мне хочется завыть. Эффи смотрит на нас терпеливо, в ее взгляде плещутся осознанность и сочувствие. — Останься моим ментором, — шепчет Китнисс. Я мотаю головой. Я не могу, не могу. Она же совсем ребенок… Инстинктивно кладу ладонь на живот и встречаюсь с внимательным взглядом Пита. Сойка, революция, Игры. Они не должны быть частью этого, но пути назад нет. Я хочу, чтобы мой ребенок жил в мире, где Голодные Игры — просто история, а не реальность. — Останься, Эна, — снова просит Китнисс. Я ненавижу себя. Но отступаю. Поднимаю три пальца вверх, а меня просто выворачивает от отвращения к себе. — Спасибо, — одними губами говорит Хеймитч. Толпа тоже поднимает руки, и Эффи вытягивает второе имя. — Хеймитч Эбернети. Мое сердце останавливается. — Я вызываюсь добровольцем, — Пит делает шаг вперед, и Хеймитч тщетно пытается его остановить. Теперь вся площадь вскидывает три пальца. Миротворцы хватают нас и тянут прочь. — Живо в поезд их, — бросает один. — Сегодня без прощаний. — Мы должны попрощаться! — кричит Китнисс, вырываясь. — Прим! Мама! Пока! Я люблю вас! Двери за нами безжалостно закрываются. Мы едем на станцию, и оказываемся возле ненавистного поезда. Снова. — Поздравляю, ты будешь хорошей мамой, — тихо говорит Пит, проходя мимо. — Позаботься о Китнисс с этой стороны экрана, а я буду оберегать ее на Арене. Слова застревают в горле, и Пит уходит вперед, оставляя меня наедине с грызущим чувством вины. Снова.