Терновый венец

В безопасный путь посылают только слабых.

Со страниц пропаганды

Вся пропаганда войны, все крики, ложь и ненависть неизменно исходят от людей, которые не сражаются.

      Хеймитч       Мы сходим с поезда в Двенадцатом, ощущая, как сильно все здесь изменилось. Воздух пропитался отчаянным, мрачным духом сопротивления, металлическим запахом крови и прогорклым — пороха. Миротворцы из поезда передают нас другим, уже ожидавшим на станции. — Мы проводим вас до дома, — говорит один из них. На вид он мой ровесник, лицо у него бледное и равнодушно-ненавидящее, словно это не человек, а переродок, которого хозяева запрограммировали вполне просто: уничтожать любого, кто косо посмотрит в сторону Алмаза Панема. Еще двое молодых миротворцев присоединяются к нему, и мы идем по скользкой грязи пешком. Тающий снег смешивается с черной пылью, превращаясь в гадкое жидкое месиво, в котором утопают ботинки и которым пропитывается ткань брюк. Эна явно злится из-за того, что приходится тащится по центральным улицам под конвоем, вместо того, чтобы прийти домой коротким путем. Я ловлю ее ладонь и сжимаю пальцы. На домах появились растяжки с лозунгами: «НЕТ МИРА — НЕТ ХЛЕБА! НЕТ МИРОТВОРЦЕВ — НЕТ МИРА!», «КАПИТОЛИЙ — СЕРДЦЕ, БЕЗ СЕРДЦА НЕТ ЖИЗНИ!», «БЕЗОПАСНОСТЬ В ПОКОРНОСТИ И БЛАГОДАРНОСТИ!». Ну и мерзость. Еще и флаги везде понавешали. Не хватает только сказать: «СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО», чтобы все точно кинулись грызть друг другу глотки за сияние Капитолия. Удивительно, что капитолийцы не настолько прямолинейны в своих агитациях, с них станется. Я сразу жалею об этой мысли, потому что мой взгляд вместо очередного плаката вдруг натыкается на болтающиеся в петлях три тела. Женщина и двое мужчин. Мы останавливаемся на площади и смотрим на виселицу и на трупы, которые явно уже не первый день разлагаются на глазах жителей Двенадцатого. Я удивляюсь, как это сразу не почувствовал тошнотворный сладковатый запах гниения. Оглядевшись, замечаю плохо смытую кровь на грязных плитах. Столб, возле которого секли Гейла, стоит на прежнем месте, но теперь возле него выросли еще несколько. Сейчас я обращаю внимание на то, как аккуратно люди обходят миротворцев, как опускают головы. Новый глава умело взял ситуацию под контроль. Или создал видимость контроля. — Давно они здесь? — спрашивает Эна. — Недели полторы, — отвечает миротворец-переродок. — И когда их снимут? — уточняю я. — Как только урок будет усвоен. Эти слова бьют меня, как хлыст. Эна мрачно стискивает зубы и прожигает миротворцев взглядом. — Их было двое, пока одна идиотка не попыталась забрать их без разрешения, — продолжает он. — Кажется, никто больше не хочет составить им компанию. — Кажется, тебя это расстраивает. Нравится убивать? — Я лишь сохраняю мир и порядок, золотая девочка. Кстати, не знаю, сообщили ли вам. Забор теперь постоянно под напряжением. — Приятно знать, что Капитолий перестал жалеть деньги и начал обеспечивать нашу безопасность не только на словах, — едко отвечает Эна. Я делаю шаг вперед, закрывая ее собой, потому что в глазах миротворца вспыхивает желание ударить ее, а его рука поднимается для замаха. Один из молодых позади усмехается и тихо говорит товарищу: — Победительницы здесь, похоже, все одинаковые. — Ты знаешь только двух. — Из трех. И про третью вообще ничего не известно. Старший миротворец оборачивается, и они испуганно умолкают, застывают, но, столкнувшись с веселым взглядом Эны и ее одобрительной улыбкой, расправляют плечи. Мы возобновляем путь, и я с недовольством смотрю на флаг, развевающийся на крыше Дворца Правосудия. И что, теперь нас все время будут сопровождать? Или они просто хотели убедиться, что мы точно увидим петли? Хотели посмотреть на нашу реакцию? Когда мы доходим до Деревни Победителей, старший миротворец бурчит что-то злобное и презрительное, но нам нет дела до его слов. — Ваш статус не делает вас неуязвимыми, я с радостью и вас вздерну, это ясно? — громче и четче спрашивает он. — Мы уже поняли, что у тебя есть странная любовь к висельникам. На твоем месте я бы так не кричала об этом на каждом углу, мало ли что люди подумают о твоих предпочтениях, — вежливо улыбается Эна. Миротворец бледнеет от ярости, а его молодые сопровождающие едва могут сдержать ухмылки, на их лицах читается высшая форма удовольствия, и я не сомневаюсь, что уже к вечеру половина дистрикта будет знать, как придурка в белой форме поставили на место. Развернувшись, он уходит, чеканя шаг, чтобы сохранить остатки достоинства. — Да ты гроза миротворцев, золотце, — говорю я с усмешкой. — Грустно не иметь друзей, но еще печальнее не иметь врагов, — фыркает она. Из своих домов выходят Китнисс и Пит и направляются к нам. По их лицам сложно сказать, есть ли в их отношениях значительное потепление. Китнисс крепко обнимает Эну, радостно улыбаясь. Потом ее улыбка меркнет. — Видели площадь? — спрашивает она. — Да, впечатляет, — мрачно отвечаю я. — Как Капитолий? — интересуется Пит. — Сияет, — пожимает плечами Эна.       Я открываю дверь и жестом приглашаю всех внутрь. Кладу небольшую сумку с вещами, среди которых спрятана пропаганда, на пол. После всех лозунгов, встреченных нами по пути сюда, это видится мне нелепым. Будем с Капитолием тягаться: кто же придумает более пафосную чушь, чтобы завоевать души жителей Панема. Словно две собаки, вцепившиеся в одну тряпку и тянущие теперь ее в разные стороны. Китнисс проходит вперед, сейчас она кажется такой маленькой и непримечательной, что сложно поверить в то, что именно ее пытаются сделать главным символом революции. Если у них получится, ее жизнь будет сломана окончательно. — Завтра мы узнаем, что будет на Бойне… Есть догадки? — спрашивает Пит. — Не те, которыми хочется делиться, — отзываюсь я, ставя чайник. — Как будто может быть иначе, — фыркает Китнисс. Вместе с Эной мы расставляем чашки. Открыв холодильник, без какого-либо удивления отмечаю, что там мышь повесилась, и тут же мрачно усмехаюсь. Слишком много висельников за последние дни. Пит уходит и возвращается через несколько минут с лимонным пирогом — роскошь для жителя Двенадцатого, но не для победителя. Вообще-то сейчас мне меньше всего хочется играть роль гостеприимного хозяина, да и разговор не особенно-то клеится. Мы перебираем пару разных тем, но ясно, что мыслями все или на площади, или в том будущем, когда концепт Бойни станет известным. — Отличный пирог, Пит, — говорит Эна. Я удивлен, что никто не озвучил этого раньше. Разве подобные банальности не приходят в голову первыми, когда найти нейтральную тему никак не выходит? — Спасибо. Это еще бабушкин рецепт, она обожала готовить. — Бабушка со стороны отца? Вы были близки с ней? — Да, с папиной стороны. Она умерла, когда мне было лет пять. Я плохо ее помню, но от нее всегда пахло сливочным маслом и выпечкой, — Пит улыбается приятным детским воспоминаниям, но они быстро стираются, сменяются другими. — Мама, кажется, терпеть ее не могла, но после ее смерти приготовила суп с фасолью и ветчиной. Я прочищаю горло, ощутив острую тоску. В дистриктах такой суп часто готовят, когда кто-то умирает. Я вдруг вспоминаю, как Мэгз кормила меня им. Суп, приносящий утешение. Перевожу взгляд на Эну и задумываюсь, почему не рассказывал ей об этом. Теперь мне ужасно хочется поговорить с ней, остаться наедине. Словно почувствовав мое настроение, Эна накрывает мою ладонь своей. Лицо Китнисс резко меняется, когда она замечает кольцо у нее на пальце. — Это… т-ты… вы… что?! — задыхается она от изумления. Пит удивленно смотрит на нее, а потом понимает и поднимает брови. — Ого! Поздравляю! — с искренней радостью говорит он. Китнисс смотрит на него возмущенно, даже как-то оскорбленно. — Ты за него замуж выходишь? Серьезно?! — Что ты имеешь против меня, солнышко? — интересуюсь я. Китнисс игнорирует меня и выглядит расстроенной. Словно боится, что выйдя за меня, Эна больше никогда не будет любить ее как прежде. Словно боится, что я украду ее, не оставив Китнисс ничего, кроме призрачных воспоминаний. — Ты должна была мне сказать, — обиженно бурчит Китнисс, складывая руки на груди. — Прости, — Эна подается вперед и касается ее плеча. — Такого больше не повторится. — То есть, когда тебе в следующий раз сделают предложение, ты мне сразу скажешь? Первой? — Конечно, — обещает Эна. — Что значит «в следующий раз»? — я возмущенно приподнимаю бровь. — Оу, ты не должен был этого слышать, — смеется Эна. — Женщины… — цокает Пит и закатывает глаза. Теперь мы говорим обо всякой ерунде, обсуждаем давних знакомых и свежие сплетни, спорим о том, как лучше делать заготовки на зиму и когда лучше посадить картошку, чтобы урожай был получше. Пит рассказывает, как в детстве за ним охотилась свинья и как однажды ей удалось уронить его в лужу. К сожалению, это произошло именно в тот день, когда мама дала ему новые вещи. Каждому из нас есть что вспомнить и над чем посмеяться. Мы вытаскиваем старые истории и на пару часов забываем о Капитолии, об Играх и прочем. Меня охватывает чувство, что если выйду сейчас на улицу, то не увижу ни флаги, ни миротворцев. Словно там нас ждет вечное лето и никакого забора под напряжением. После ухода Китнисс и Пита, мы с Эной вместе собираем и моем посуду. Не хочу думать о завтрашнем дне и уж тем более о том дне, который последует за ним. Пытаюсь ухватиться за блики легкости, застывшие в воздухе. Поднявшись на второй этаж, я распахиваю окна и устраиваюсь на подоконнике. Эна опускается рядом. Отсюда видно кусочек темно-синего неба и звезды. — Созвездие гуся… — негромко говорю я. — Разве это не лебедь? Я молчу несколько мгновений, впервые за долгое время позволяя себе по-настоящему вспомнить Ленор, Сида и Ма. Мне не так больно, как прежде, я все еще могу дышать. — Моя девушка, Ленор Дав, держала гусей, поэтому даже на небе видела гуся. Она здорово разбиралась в звездах и научила Сида. В хорошую погоду он всегда тащил нас на улицу и показывал созвездия. Вон то, — я вытягиваю руку, — он называл маминым. Похоже на букву «М». Как Ма. Эна слушает внимательно и с интересом. В ее зеленых глазах словно тоже мерцают звезды. Я думаю, что с Ленор у нее мало общего и что я никогда их не сравнивал. Это все равно, что пытаться сравнить ветер и солнце, волну и облако, полет и дыхание. — Когда родилась Ари, бабушка сказала, что она никогда не собьется с пути, потому что звезда Арктур в тот день сияла особенно ярко. Ты знаешь легенду про нее? Я с сомнением качаю головой. Единственное, что я точно помню, так это то, что путники могли определить направление по этой звезде. Ленор всегда смотрела на нее с тоскливой мечтательностью, какая всегда появлялась в ее взгляде и голосе, когда она говорила о дальней дороге и свободе. — Это легенда из древнегреческой мифологии, — говорит Эна. — Нимфа Каллисто соблазнила Зевса и этим вызвала гнев его жены Геры. Гера превратила ее в медведицу. Чтобы спасти любимую, Зевс отправил ее на небо, сделав созвездием Большой Медведицы, а следом за ней послал их сына Аркада, поручив ему оберегать мать. Так появилась самая яркая звезда Северного полушария Арктур и очередная печальная история. Мама хотела назвать дочь Клео, чтобы у нее был легкий характер, а после слов бабушки решила дать ей имя Ариадна. — Чтобы она не только не теряла путь, но и помогала другим его найти? Между нами повисает спокойная, умиротворенная тишина. Не нужно судорожно подбирать слова, чтобы заполнить ее и заглушить собственные мысли. — Ты скучаешь по ним? — спрашивает Эна. Но это звучит как утверждение, потому что она все понимает и знает, что сейчас я действительно готов говорить о тех, кого я любил и кого потерял. Я уверен в ответе так же, как, например, в том, что трава зеленая. И все же мне требуется время, чтобы решиться сказать: — Всегда. Эна берет меня за руку, переплетая наши пальцы, подбадривая, обещая, что будет рядом. Словно касается не моей ладони, а моей души. Я смотрю на мерцающее на ее пальце кольцо. Зеленый камень под цвет ее глаз. Скольжу взглядом выше, впитывая каждую ее линию, каждую черту. Я думал, что мне больше незачем жить, но Эна привнесла в мою жизнь смысл. Словно с ее приходом наконец-то появился огонек на фитиле свечи, и я не дам ему угаснуть. Я прикрываю глаза, чтобы она не смогла прочитать в них это решение. Эна отворачивается к окну и напевает негромко:

I'm your music

I'm your song

Play me time and time again and make me strong

Make me sing, make me sound

Andante, andante,

Tread lightly on my ground

Andante, andante,

Oh, please don't let me down…

Я вслушиваюсь в нежные переливы ее голоса, в слова песни, лишенной дерзости тех, что любила петь Ленор. Кажется, будто до меня доносится легкий летний ветерок, мрачная тяжесть растворяется. — Я люблю, когда ты поешь, — говорю я. — Теперь это случается не так часто. Эна придвигается ближе и кладет голову мне на плечо. Ее волосы щекотят мою щеку, и я мягко приглаживаю их рукой. Мы сидим в ночной прохладе, вдыхая запах мартовского ветра, и я чувствую себя свободным. Освобожденным. — Я никогда не подведу тебя, золотце, — обещаю я. — Знаю, — шепчет она, целуя меня в щеку.

***

      Утром я встаю очень тихо, чтобы не разбудить Эну. Если этот мир начнет разваливаться, я хочу, чтобы она была в безопасности. Подхватываю одежду и собираюсь улизнуть, как Эна вдруг ловит мое запястье, заставляя то ли испуганно, то ли разочарованно вздохнуть. — Куда ты идешь? — спрашивает она, приподнимаясь на постели. В ее взгляде вспыхивают искорки, грозящие перерасти во всепоглощающее пламя. Я опускаюсь на корточки рядом с кроватью, и расстояние между нашими лицами становится крошечным, но после отсутствия здесь я еще меньше доверяю собственному дому. — Просто хочу прогуляться. — Это отлично. Составлю тебе компанию. — Я думаю, мне лучше прогуляться в одиночестве, золотце, — с нажимом отвечаю я, и Эна вскидывает бровь. — Ну а я думаю, что ты не прав. Ты сказал, что не подведешь меня. — Да. — А чем сейчас ты, по-твоему, занимаешься? — сердитым шепотом спрашивает она. От возмущения я задыхаюсь. Она прекрасно знает, куда бить. Несколько секунд я сражаюсь с ней взглядом, но потом признаю, что в этой битве мне не победить. — Мне не нужно даже видеть твои глаза, чтобы понять, что у тебя на уме, — говорит она мне на ухо и соскальзывает на пол. Я несколько секунд сижу неподвижно, потом хмыкаю и досадливо поджимаю губы. Здорово, конечно, когда кто-то знает тебя очень хорошо, но иногда это ужасно раздражает.       Собравшись, мы выходим из дома. Ночью было холодно, поэтому грязь под ногами превратилась в скользкий лед. Еще минимум неделю не ждать нам потепления. Воздух кажется еще более морозным от повисшей в нем угрозы. Мы идем неспешно, не прячемся от камер. Пока. Чем ближе мы к площади, тем отчетливее я понимаю, что что-то произошло. Миротворцы снуют туда-сюда, явно встревоженные. Жители Двенадцатого обходят их с растерянной осторожностью. Тела троих несчастных все еще болтаются в петлях и притягивают мой взгляд. Я не могу перестать всматриваться в их лица, искаженные смертью, воздухом и временем. Скольких еще повесят, прежде чем случится то, что назревало десятки лет, а теперь начинает взрываться? Эна толкает дверь в магазинчик с конфетами, и я переступаю порог, чувствуя, как замирает сердце. Мгновение я жду, что за прилавком появится Мейсили, но этого, конечно, не происходит. Она мертва уже двадцать пять лет, а ее семья больше не держит этот магазин. Случайно замечаю на витрине мармеладных червячков и сразу отворачиваюсь, подавляя ужас. — Добро пожаловать! О, это вы… — женщина с темными волосами немного теряется, потом грустно улыбается. — Здравствуй, Эна. — Марго, — кивает она ей. — Я думала, будет Зои. Мать Шона качает головой и достает кулек с леденцами с фруктовой начинкой внутри. Я думаю, что она выглядит очень старо, словно ей не пятьдесят, а все восемьдесят. — Ее дочка заболела, так что она осталась дома. — Понятно, — Эна кладет на прилавок несколько монет, куда больше, чем стоят леденцы, но Марго не возражает, хотя ее губы устало поджимаются. — Скорейшего ей выздоровления. — Спасибо, — Марго ненадолго сжимает пальцы Эны, а потом опускает голову, создавая видимость активной деятельности. Ее плечи то приподнимаются от нахлынувших чувств, то снова расслабляются. Мы выходим на улицу и продолжаем путь к Шлаку, теперь уже стараясь не попадаться под пристальные взгляды камер. — Ты купила ей этот магазин? — спрашиваю я. Я не заходил в него уже почти двадцать пять лет… Слишком много воспоминаний. — Да. Это лучше, чем бесконечная стирка. Я бы хотела сделать больше, но не могу. Обычно я даю деньги через Зои, с ней мне легче. Марго я всегда напоминаю о ее потери, пусть даже она и не винит меня в ней. Я приобнимаю ее за плечи, делая глубокий вдох.       Стараясь не попадаться миротворцам, мы петляем по узким улочкам между кривыми и черными, как гнилые зубы, домами. Пепелище Котла выглядит удручающе, пока я не задумываюсь о том, что спалив это место, миротворцы ослепили самих себя. Теперь им придется рыскать по всему Двенадцатому в поиске рассеявшихся нарушителей порядка. В отличие от нас, у них нет друзей, которые покажут дорогу. Дойдя до нужного дома, стучу в дверь. Она открывается почти мгновенно. Торес, мой давний знакомый, не выглядывает за нашими спинами миротворцев и вообще ничем не выдает тревоги. Возможно, потому, что тревожность — вообще не про него. Я оглядываюсь. Эффи назвала бы это место очень скромным, смягчив правду. Ужасающе бедное, убогое место. Старый стол на шатающихся ножках, жесткая железная кровать с визгливыми пружинами, скрипучий пол. И не скажешь, что это центр распространения запрещенки и продумывания диверсий. — Хотите выпить? — предлагает Торес. — Нет, — качаю я головой. — Сегодня в дистрикте как-то суетливо. Он усмехается в ответ на намек, и я убеждаюсь, что попал в цель. — И скольких повесят завтра утром? — хмыкает Эна. — Для последователей Великой Р вам не хватает оптимизма, — раздается знакомый голос. Ариадна выходит из ванной, перекидывая влажные волосы на одно плечо. На ней непримечательный черный комбинезон, который ей явно большой, на руках виднеются свежие мозоли. Ухмыльнувшись, она смотрит на Эну, ожидая реакции, но та стоит неподвижно. — Я так и знала, — Эна складывается руки на груди. — Давно? — Я была рождена для этого. Кстати, милое колечко. В прошлый раз его не было. Ари подходит ближе и протягивает руку. Эна вытаскивает из сумки книгу и отдает сестре. Ариадне не требуется много времени, чтобы разрезать склеенные страницы и достать аккуратно сложенные листовки и несколько брошюр. Расправив их, она пробегается по строчкам и ухмыляется. — Да, война слова и бумаги — вот так рождается революция, — хмыкает она. — И так же умирает, — фыркаю я. Торес гавкающе смеется. — Ну, посмотрим, кто кого перебодает! — бодро восклицает он и осушает свой стакан. — Так что случилось? — спрашиваю я, неопределенно мотнув головой. — Вагоны с углем вдруг загорелись. Бывает же такое, — беспечно пожимает плечами Ари. — Да, удивительно, — отвечает Эна, выразительно посмотрев на ее руки. — Это ты еще ее живот не видела, — вступает Торес, игнорируя недовольство Ариадны. — Надеюсь, всех нас не заставят раздеваться, чтобы проверить на следы от ожогов. — Будешь так много трепать языком, это не потребуется. Спрячь это лучше. Торес с оскорбленным видом забирает пропаганду и подходит к кровати, забирается на нее и нажимает на деревянную панель на стене, а затем с усилием надавливает и, впившись пальцами в край, отодвигает в сторону. Положив бумаги, возвращает панель на место. — Круто, а? Никто и не догадается, даже если начнут дом переворачивать, — гордо отмечает он. Ариадна хлопает его по плечу и выходит вместе с нами. Потом огибает дом, оставляя нас с Эной вдвоем и снова присоединяется к нам под камерой на соседней улице. Случайная встреча, какой сюрприз. Мы идем в тишине, и я раздумываю над тем, во что мы ввязались. Едва ли нас ждет легкий путь. Едва ли все мы дойдем до конца живыми. В Деревне Победителей Ариадна останавливается у своего дома и указывает на крыльцо. — Ты будешь смотреть с нами? — Нет, — без колебаний отвечает Эна, сжимая мою ладонь. — Ладно. Удачи. Я надеюсь, что это будет не так ужасно… Напрасно? — Надежда не бывает напрасной, — отзываюсь я. Ари хмыкает и уходит. Мы стоим еще несколько минут. Кажется, что если не двигаться с места, то время застынет, а новая Квартальная Бойня не настанет. И все же мы знаем, что это ложь.       Вернувшись, завариваем крепкий чай и устраиваемся в гостиной. Молчим, думая о своем. Мои мысли разбегаются в стороны, смешиваются и сливаются в единое непонятное нечто, пронизанное страхом и мрачным смирением. Часы громко тикают, но время тянется. Зачем мы вернулись так рано? Встаю и достаю из шкафа бутылку с виски, наливаю в кружку и предлагаю Эне. Сейчас это не помешает. Когда начинает играть гимн, я этому даже радуюсь, потому что нервы у меня на пределе. Эна крепко целует меня на удачу, затем на экране появляется Сноу. Я с ненавистью смотрю в его змеиные глаза. Я знаю, что он скажет, еще до того, как он открывает рот. — Дамы и господа, — начинает он под громкие овации. — Близятся семьдесят пятые Голодные Игры. По традиции каждые двадцать пять лет устраивается Квартальная Бойня, чтобы каждое поколение помнило о тех, кто погиб, восстав против Капитолия. Каждая Квартальная Бойня будет отмечена особыми Голодными Играми. И теперь в семьдесят пятую годовщину победы над мятежниками мы празднуем третью Квартальную Бойню. В напоминание, что даже сильнейшие не могут превозмочь могущество Капитолия, на эту третью Квартальную Бойню трибуты обоего пола будут избраны из числа победителей прошлых лет. В каждом дистрикте. Победители должны явиться на Жатву вне зависимости от возраста, состояния здоровья и прочих обстоятельств. Я беру бутылку со стола и швыряю в телевизор. Тишина. Сердце гулко бьется в груди, а я едва могу дышать. Я был готов, но в глубине души не верил в то, что это произойдет. Нет, нет, нет… Китнисс, Пит, Эна, Карла, Мэгз, Джоанна, Финник, Бити, Вайресс, Рубака и другие. Люди, с которыми я через многое прошел. Они должны умереть на Арене?! Я знаю про Великий План, который теперь точно попытаются осуществлять, знаю про все это… И я знаю, что Сноу уже не раз оказывался впереди, всегда на вершине, всегда брал верх. «Дивный новый мир близко…» — вспоминаю я слова из пропаганды. И следом в памяти всплывают другие: — Он настанет, он настанет — мир великой чистоты. И людей совсем не станет, будут только лишь скоты… Эна поворачивает ко мне голову и начинает пронзительно смеяться.