Терновый венец

Я верю, что когда ты любишь кого-то, и этот человек любит тебя в ответ, ты уникально уязвим. У него есть сила причинить тебе боль, как ничто другое.

Со страниц пропаганды

Чем дальше общество отдаляется от правды, тем больше оно ненавидит тех, кто её говорит.

      Хеймитч       В тишине мы включаем телевизор, чтобы посмотреть повтор Жатвы. Не хочу видеть знакомые лица будущих мертвецов. Нет, конечно, если все сложится так, как было задумано, то они сумеют выбраться. Но я знаю не понаслышке, что такие грандиозные планы, как этот, обычно феерично проваливаются. Даже Эффи сегодня не радуется звукам гимна. Она выглядит совсем иначе, взрослее. Не помню, чтобы видел ее такой. Бывали моменты, когда ее вера пошатывалась, когда она горевала по погибшим трибутам, но никогда это не оставляло на ней такого отпечатка. Я смотрю на разные лица, не такие юные, как обычно. Кто-то пьян, кто-то едва может стоять, кто-то улыбается, кто-то исполнен решимости. Сломанные и искореженные, одноногие оловянные солдатики, все еще держащие штыки. В Первом вызываются брат и сестра, неприятные особи, высокомерные… Профи одним словом. Во Втором чокнутая Энорабия скалится своими заточенными зубами. Я кратко комментирую, когда в Третьем трибутами становятся Бити и Вайресс: — Они изобретатели и отлично разбираются в технике, их поддержкой стоит заручиться. Китнисс и Пит смотрят с сомнением, да, внешний вид трибутов из Третьего не внушает ни страха, ни опасений, ни особого доверия. Впрочем, нам ли жаловаться? В Четвертом называют имя Энни, и та начинает кричать и плакать. Мэгз тут же делает шаг вперед. Эна болезненно выдыхает, я ощущаю одновременно разочарование и облегчение. Слишком теплые чувства к Мэгз, но и Энни не должна снова оказаться на Арене, Игры и так ее сломали, помутили рассудок. Финник тоже становится трибутом и крепко обнимает Мэгз, ободряюще касается плеча Энни. — Мэгз — отличная тетка, очень добрая. Финник Одэйр — любимец Капитолия, очень скромный, — поясняю я. Китнисс вздергивает бровь, глядя на ухмыляющегося и машущего рукой Финника. — Издеваешься?! Эна начинает смеяться, Эффи давится вином, а я невинно пожимаю плечами. Джоанну я называю дерзкой, впрочем, это понятно и без моего комментария: она ругается, не стесняясь в выражениях, а ее лицо искажено яростью. Жатва в Восьмом для невнимательного зрителя может показаться непримечательной, но я вижу грубую склейку кадров. Чего не хватает этому Дистрикту, так это Плутарха, вот уж кто умеет создавать фейки. Эна складывает руки на груди, тоже заметив фальшивку. Судя по показанному на экране, выходит, что Карла и Вуф тихо и мирно вызвались добровольцами, но, зная Карлу, уверен: она устроила там настоящий погром. Хотелось бы мне это увидеть. — Карла Глайд — человек, который выживет при любых обстоятельствах. Если она будет вашим союзником, то вытащит вас из любого любого дерьма, даже с того света. — Мы видели ее Игры, — отвечает Китнисс. — Что-то она не была похожа на милую альтруистку. Скорее она всадит нож в спину. — Зачем нам союзники? — добавляет Пит. — Мы будем держаться вместе и все. — Только не забывай, что это не обычные Игры. Здесь, считай, все профи, а настоящие профи — даже круче, чем профи, потому что они победители, — цокает Эна. Я физически ощущаю ее напряжение и раздражение, но не нахожу в себе сил посмотреть на нее, коснуться или приободрить. Не сейчас, не на глазах у Пита и Китнисс. — Рубака — отличный мужик, — перевожу я тему. — Кажется, через месяц я останусь без друзей. Даже если план не провалится полностью, то пройдёт не так, как мы задумывали. Закон Мерфи, чтоб его. Кто-то назовет это пессимизмом, а же скажу, что это реалистичный взгляд на происходящее. Зачем питать ложные надежды? Чтобы потом больнее было с ними расставаться? — Без друзей? Удивительно, что они вообще у тебя были, — фыркает Китнисс. — Хохо, кто бы говорил. Если даже ты кому-то симпатична, то у меня есть все шансы стать душой компании. — Хеймитч! — возмущается Эна и с воинственным видом вскакивает. — Что, ей можно меня обижать, а мне нельзя ответить? — мягко говорю я, словно дрессировщик, тигрица которого явно вышла из себя. Пит тоже медленно поднимается и подходит к ней, готовый поддержать. И я вдруг осознаю, насколько они похожи между собой. Настолько же, насколько мы схожи с Китнисс. Эна делает глубокий вдох и натянуто улыбается, затем говорит на выдохе: — Китнисс, перестань задевать чувства ментора, Хеймитч, вспомни, что ты ментор и не имеешь права обижаться. Грызитесь сколько хотите, но только не при мне. Сейчас нам нужно придумать, как сделать так, чтобы один из вас выжил, а я… — она резко умолкает, вспоминая, что излишняя откровенность и искренность здесь неуместна. — Всем нужно отдохнуть, мне так точно необходимо немного тишины, так что встретимся за ужином и начнем решать нашу задачу. Развернувшись, она уходит в другой вагон, а я наполняю стакан алкоголем и залпом осушаю. — Я, пожалуй, тоже проветрюсь, — решает Пит и ласково касается плеча Китнисс, прежде чем уйти. — Не сказал при них, но поучиться дипломатии тебе бы не помешало, ты и сама могла стать ментором в этом году, солнышко, — замечаю я, и Китнисс пронзает меня взглядом. — Но не стала, — неожиданно всхлипывает Эффи и роняет голову на руки, обрушивая на нас ледяной ужас и уводя землю из-под ног. Если уж наша пестрая капитолийская птица совсем поникла… Хотя, может, это и к лучшему. Если в них начинает просыпаться сочувствие, то наши шансы возрастают.       Начинается дождь. Крупные капли бьют по стеклу в отчаянной попытке прорваться в теплый поезд и затопить его. На сердце паршиво, серое небо лишь нагоняет тоски. За несколько минут дорога, лес и вагоны умываются, приобретают совсем иной вид, чем под лучами солнца. Я вхожу в купе и вижу Эну, стоящую у окна. Подхожу к ней. Она заламывает пальцы, не оборачивается. В волосах у нее замечаю простую дешевую золотистую заколку, из тех, что любит Зои. Раньше ее не было. — Прости, Хеймитч, я хотела сделать этот день приятным для тебя, правда. Но я не могу. Видеть их лица, выбирать… — ее голос срывается. — Я устала. Знаю, не должна жаловаться, но это все невыносимо. Говорят, безвыходных ситуаций нет, но что, если каждый выход — полное дерьмо? — Кажется, это называется жизнь. Каждая мысль — предательство. Предать Китнисс или Пита? Очевидно, что последнего, раз уж он, как и все мы, недостаточно хорош для символа революции. Но что насчет остальных, кто отправится на Арену? Рубака, Мэгз, Финник, Карла, Джоанна, Вайресс, Бити. Они всегда будут на второй позиции, разве это не предательство? Сноу все рассчитал, ударил по каждому фронту с поразительной точностью. — Я понимаю тебя, золотце, — тихо отвечаю я и обнимаю ее со спины. — Не переживай, ты сделала этот день лучшим в моей жизни. На больше я и не мог рассчитывать, когда решил, что пролезть на свет сегодня — самое подходящее время. Она фыркает и откидывает голову мне на плечо, а я кладу ладонь ей на живот. Чувство вины внутри меня отравляет радость. Как могу я надеяться на скорое счастье, когда многие вот-вот умрут? И все-таки эти размышления не могут отнять у меня трепетного предвкушения. Раньше я редко задумывался о том, чтобы стать отцом. Это было не для меня. Только в моменты экзистенциальных кризисов — или как их там, что за слова вообще? — я чувствовал тоску от того, насколько бессмысленна моя жизнь. Но быстро вспоминал, что во мне нет ничего такого охренительно важного, без чего мир не устоит. Кроме, может, моей потрясающей харизмы. Но слабое осознание того, что уже через несколько месяцев на свет появится существо, которое будет любить меня безусловно, если я только где-нибудь крупно не облажаюсь, чего я делать не собираюсь… Это просто невероятно. — Все будет хорошо, золотце, — говорю я в попытке поддержать нас обоих. Нас… троих.       За ужином мы неохотно обсуждаем сильные и слабые стороны трибутов, их прошлые победы, Эффи предполагает, у кого будет больше спонсоров. И по ее подсчётам выходит, что это Финник. Когда эта тема исчерпывает себя, мы замолкаем и между нами повисает давящая тишина. Первыми сдаются Китнисс и Пит, потом уходит и Эффи. Эна накрывает мою ладонь своей, прежде чем тоже подняться. — Ты остаешься? — Ненадолго, — отвечаю я. В полном одиночестве я наливаю себе последнюю на сегодня порцию виски. Только этим вечером позволю себе немного утопить чувства, а в следующий раз прибегну к своему лекарству уже после того, как все закончится. Но тогда я не один буду пить алкоголь, это точно. За окном проносится чернота подступающей ночи. Часть меня хочет посидеть подольше, погрузиться в болезненные, но порой и приятные воспоминания о прошлом. Другая же бежит от этого прочь. Сейчас не время. Медленно встав, бреду к выходу. Еле тащусь, пытаясь обмануть время, растянуть мгновения. Из приоткрытой двери купе Пита доносятся аплодисменты и свист, на фоне играет гимн Капитолия. Не удержавшись, заглядываю в щель и вижу на экране шестнадцатилетнего себя. После Игр я так отчаянно старался сыграть роль победителя хорошо, спасти свою семью. Ничего не вышло. Все мои попытки что-то изменить оказались смешной возней жука в навозе, а цену пришлось заплатить высокую. Я смотрю на Китнисс и Пита, их пальцы едва соприкасаются. Для нее — незаметная случайность, для него — бесценное проявление близости. Совсем молодые. Я зажмуриваюсь. Сложно не признать: я люблю этих двоих. Случайно надавливаю на дверь, и та отъезжает в сторону. Китнисс тут же выключает запись и резко разворачивается. Я хмыкаю. Они оба сейчас похожи на котов, съевших оставленную на столе сметану и пойманных хозяином с поличным. — Извини, я знаю, ты не хотел, чтобы мы смотрели, — тихо говорит Китнисс. — Ого, извиняешься передо мной. Ну сейчас земля разверзнется и мы провалимся в параллельную вселенную, — усмехаюсь я. — Надеюсь, там не будет Игр, — добавляет Пит. Китнисс вытаскивает кассету и протягивает мне, я молча кручу ее в пальцах. — Не думала, что ты был таким симпатичным, — замечает Китнисс. — Не понимаю, как ты раньше не замечала, — отвечаю я и смеюсь при виде ее недовольного лица. — Я был слишком самоуверенным, за это Сноу убил моих маму, младшего брата и девушку, — я прочищаю горло и меняю тему. — Будьте осторожны и постарайтесь выжить. Вы посмотрели Игры всех участвующих победителей? И первую Квартальную Бойню? — На первый вопрос ответ да. А вот 25-е Игры мы не видели, Эффи сказала, что победила девушка из Четвертого, но она уже давно мертва, — отзывается Пит. Я смотрю на единственную касету, оставшуюся в стопке непросмотренных. 60-е Голодные Игры. Игры Эны. Видимо, посмотреть их Китнисс до этих пор не решилась, но я не сомневаюсь, что она включит запись, когда я уйду. — Не буду мешать, — едва слышно произношу я и закрываю за собой дверь.       С поезда мы сходим под громкие вопли толпы и радостное улюлюканье. Все как всегда. Машем собравшимся на перроне и приветливо улыбаемся. Взгляд Китнисс вдруг цепляется за заколку Эны, и улыбка на миг сползает с ее лица. Пит целует ее на радость публике, а камеры стараются запечатлеть кольцо на ее пальце. Затем черный автомобиль отвозит нас к центру, и там мы разделяемся с Китнисс и Питом. Сесилия, заметив нас, машет рукой. Рядом с ней стоит Альберт, безучастно смотрящий на происходящее вокруг. Кроме нее, больше нет тех, с кем мы близко общались: они сейчас готовятся влезть в колесницу. — Привет, — Эна обнимает ее, и Сесилия горестно вздыхает. Ей пришлось оставить дома троих детей и мужа, впервые за несколько лет вернувшись к роли ментора. И все же это лучше участи трибута. Альберт стал победителем лишь пару лет назад. Высокий и тощий, с рябым лицом и пустыми бледно-голубыми глазами. Совсем непримечательный. Едва ли он мечтал сменить Вуфа на его посту. Мы не разговариваем, просто стоим рядом в молчании, но этого достаточно. Когда приходит время, все вместе идем в ангар. Здесь пахнет лошадьми, воздух застоявшийся, тяжелый. Один за другим появляются трибуты. Профи блистают, как обычно. Финник, заметив нас, ухмыляется и подходит ближе. На нем лишь набедренная повязка, стилист отчаянно старался открыть как можно больше кожи. — Что скажешь, золотая девочка? — мурлычет он. — Можешь не стесняться. Эна упирается ладонью ему в грудь, чтобы оттолкнуть от себя, но Финник перехватывает ее запястье и игриво ведет ее руку вниз по своему телу. — Сейчас я не постесняюсь в выражениях, — мрачно отзываюсь я, собственнически приобнимая Эну за плечи и отодвигая от него. — А я присоединюсь, — говорит подошедшая Карла. Финник беззаботно фыркает и тут же притворно охает и сгибается пополам, когда Карла пихает его локтем в бок. Выпрямившись, он кладет ладонь ей на талию и внимательно осматривает наряд. На ней черный кожаный костюм и лакированный плащ с красными разводами снизу, волосы заплетены в две тугие косы, а губы накрашены бордовой помадой. Образ дерзкий, как и всегда. Удивительно, ей даже не нужно было писать на себе провокационные слова или обнажаться, чтобы плевать в лицо Капитолию. — Что…что отображает твой наряд? — спрашивает он, бросив попытки связать ее образ с дистриктом. — Мою сучью сущность. — О, и как это я не догадался. — Действительно, — хмыкаю я. — О, поздороваюсь с нашей будущей лучшей союзницей, — вдруг оживляется Финник и, чмокнув Карлу, уходит к колеснице Двенадцатого, чтобы поболтать с Китнисс. Эна поворачивается, наблюдая за их беседой с легкой усталостью, а Карла, махнув рукой, исчезает. Парад проходит как обычно. Лошади послушно идут по привычной траектории, останавливаясь перед президентом Сноу. Зал взрывается аплодисментами, когда уникальные наряды Китнисс и Пита зажигаются огоньками-искрами. На экранах отчетливо видны завистливые лица профи. Теперь их дорогущие тряпки действительно выглядят как тряпки. Колесницы возвращаются в ангар, и Китнисс, спустившись, крепко обнимает Цинну, а Пит пожимает руку Порции. — Что ж, спонсоры им обеспечены, — улыбается Эна. Взяв Китнисс за руку и попрощавшись со стилистами, Пит направляется к лифту, мы следуем за ними. За мгновение до того, как двери закрываются, в кабину влетает Джоанна, злая, как черт. — Красивые наряды, а моя стилистка — круглая дура. Топором бы ее по роже, — шипит Джоанна, сбрасывая туфли и распуская волосы. — И каково это — знать, что все хотят с тобой переспать? — Я не думаю, что… — начинает Китнисс. — А я не к тебе обращаюсь, — отрезает Джоанна и подмигивает Питу. — Не поможешь? Она поворачивается спиной, предлагая ему расстегнуть молнию. Застыв на секунду, он все-таки подходит к ней и помогает с платьем. Джоанна стягивает его и небрежно отбрасывает, поворачивается к нам лицом. Фигура у нее — что надо. Я поспешно поднимаю взгляд к ее глазам, а Эна скрещивает руки на груди. — Ты, кхм, не замерзнешь? — уточняю я охрипшим голосом. Китнисс стоит с распахнутыми глазами и перекошенным лицом, а Пит не знает куда себя деть. — О, не переживай, милый, — тянет Джоанна, расправляя плечи, чтобы лучше было видно грудь. — Ты все же будь поосторожнее, а то простудишься, милая, — отвечает Эна, и я с трудом сдерживаю улыбку. Раздается звонок, и двери лифта разъезжаются. — Мой этаж. Спасибо за помощь. — Тебе спасибо, — отвечаю я и тут же добавляю под взглядом сверкающих от злости глаз Эны: — За чудную компанию. Кажется, это уже не так смешно, а мне конец.       В гостиной с бокалом вина сидит Траян. Заметив нас, он поднимается и вальяжно подходит ближе. — Ты что здесь делаешь? — спрашиваю я. — Пришел поприветствовать прекрасных влюблённых и сказать, что мои деньги — ваши деньги. — Какие-то вы потерянные. Что случилось? — подозрительно спрашивает он. — Джоанна Мейсон разделась в лифте, они под впечатлением, — любезно поясняет Эна. — Что? И я это пропустил?! И как это было? — пусть он и пытается звучать нахально-равнодушно, я чувствую ревность и то, что неосторожный ответ может окончиться парой выбитых зубов. Эна поворачивается ко мне, скрестив руки на груди и вопросительно подняв бровь. Я поднимаю вверх раскрытые ладони и удивленно вытягиваю лицо настолько, насколько могу: — Лично я вообще ничего не видел. Она и правда разделась? Сумасшедшая девчонка. — Что ж, с такой точно не соскучишься. Мне пора, доброй ночи. — Траян? — окликает Эна. Он оборачивается и улыбается. Слишком уж фальшиво.       Распрощавшись с Китнисс и Питом, Эна окидывает меня сердитым взглядом, прежде чем уйти. Я прикрываю глаза. О чем я только думал, затевая дурацкую игру в ревность? Я ловлю ее за руку и тяну за собой. — Пусти, не хочу разговаривать, — цокает она, упираясь. — Ревнуешь, золотце? — я прижимаю ее к стене, склоняюсь ближе. Эна закусывает губу, чтобы не засмеяться. Если она и обижалась, то сейчас все прошло. — А если и ревную? — интересуется она, соприкасаясь кончиком своего носа с моим. — Тебе это к лицу, — шепчу я и прикусываю мочку ее уха. Она откидывает голову, подставляя шею, и я скольжу губами по ее горлу, кусаю место, где под кожей часто и жарко бьется пульс. — Так, говоришь, в лифте ничего не видел? — Абсолютно ничего, — продолжаю я. — Хм, а я вот очень впечатлилась. — То есть это мне стоит ревновать? — поднимаю я брови. — Может, лишним и не будет, — улыбается она и кладет голову мне на плечо. — Посмотрим на звезды, которые не видно? — предлагаю я. Сегодня очень душно. Влажный теплый воздух оседает на одежде, и та противно липнет к телу. Я опускаюсь на парапет, притягиваю Эну ближе, усаживая к себе на колени. Может, не то время, не то место… Дальше будет только хуже, и я хочу всего на один вечер забыть о том, насколько все беспросветно. Сжимаю ее бедро, целую в шею, пока она спешно расстегивает мою рубашку. Эна движется взад-вперед, заставляя меня зашипеть от мучительного трения. Я уже на пределе, каждая мышца напряжена, тело горит, а ткань одежды ощущается очень лишней. Поддеваю пальцем лямку ее платья, обнажая плечо, и тут же скольжу по нему губами. И понимаю, что сколько бы женщин ни раздевались передо мной, ни одна из них не сравнится с ней. Дело не в фигуре, не в гладкости кожи… Сам не знаю… Ах, черт! Одной рукой она гладит мой живот, очерчивает ребра, другой скользит по бедру выше, дразняще проходится по натянутой ткани брюк и тянется к ремню… — Жаль вас прерывать, но я не хочу видеть продолжение. Эна вздрагивает, вскакивает на ноги и поправляет одежду, словно школьница, пойманная в кладовке со старшеклассником. Я выдыхаю сквозь зубы, досада кровью стучит в висках. — Карла, никогда еще твой приход не вызывал во мне столько негативных чувств, — раздраженно говорю я. — Ого, вот это выдержка. Оформить свою мысль без единого нецензурного слова в такой момент не каждому под силу, — фыркает она и поправляет светлую форму безгласых. — Ты пришла проверить наши нервы на прочность? Почему в такой одежде? — спрашивает Эна. Карла снова дергает край формы, даже не скрывая сильную нервозность. Рисует шагами ломаную кривую и вскакивает на парапет, пронзает Капитолий взглядом. Наконец она оборачивается. — Ради кое-чего пришлось пожертвовать теми, кто помогал мне ослеплять камеры. Теперь я не уверена, что они меня не замечают. Я вспоминаю Фелонию, ее дергающееся на веревке тело. Теперь и эти люди повторят ее судьбу за то, что оказались недостаточно полезными или надежными. И самое забавное то, что все мы тоже в один прекрасный момент можем оказаться ненужными, пешками, которыми не жалко пожертвовать ради короля. Знать бы еще, кто король. — Будь осторожнее с этим, Карла. Ты многое делаешь, но рискуешь еще большим, — говорит Эна. — Ну да. Если этот риск будет на пользу Китнисс или Питу, ты все равно попросишь меня быть осторожнее? — улыбается она. — Я очень хотела отомстить, и я знаю, что месть — блюдо холодное. Но я уже устала его замораживать. И я не знаю, будет ли смысл в жизни, когда для ненависти больше не останется причин. О, ну почему рядом с вами я все время растекаюсь, как ванильное мороженое на солнце? Вы на меня плохо влияете. — Как посмотреть, — хмыкаю я. — Раз уж в ближайшие дни ты планируешь быть понезаметнее, у тебя появится время поискать для себя дополнительный смысл. Чем Финник не вариант? — Тем, что он тоже отправляется на Игры, Хеймитч, — едва слышно отвечает она. И тут же хлопает в ладоши. — Ладно, нахер сопли, переходим к важному. Ходят слухи, что многие недовольны скорым расставанием с любимчиками, поэтому хотят отмены Игр. — Игры могут отменить? — скептически переспрашиваю я. — Конечно этого не произойдет. Сноу никогда не признает ошибки, особенно сейчас, когда Капитолий буквально в огне. Не бунтуют всего пять дистриктов, остальные становятся все более разъяренными и неуправляемыми. Поэтому Игры будут, но на интервью у нас будет последняя возможность подбить на мятеж еще нескольких участников, хотя бы закинуть зерно сомнения, чтобы в нужный момент они перешли на нашу сторону. Постарайтесь внушить Китнисс и Питу надежду на отмену Игр, эти двое смогут выкинуть что-то такое, что заставит всех умыться слезами и захлебнуться в сострадании. Нам нужно много людей, я хочу, чтобы мы вернулись. А потом, когда все закончится, можно будет всем вместе собраться и поехать на Мохито пить Мальдивы. Несколько сбитый с толку, я не придумываю ничего лучше, чем переспросить: — Мохито? Мальдивы? — Что-то из этого остров, что-то напиток. Не уверена. Траян рассказывал, но я его невнимательно слушала, — серьезно поясняет Карла. Эна снимает с волос заколку и вкладывает ей в руку. — Возьми с собой на Арену, ладно? Вместо ответа Карла закалывает челку и, не прощаясь, поворачивается, чтобы уйти. — Постарайся выжить, — говорю я привычное напутствие. — Уж я-то постараюсь. Не сомневайся.