Терновый венец

      Юность кончается не в один день — этот день не отметишь в календаре: «Сегодня кончилась моя юность». Она уходит незаметно — так незаметно, что с нею не успеваешь проститься.

      Со страниц пропаганды

Вспоминая древность, я со страхом думаю о том, что те миллионы рабов, которые веками поддерживали благоденствие античных цивилизаций, не оставили о себе никакой памяти. Мы даже не знаем их имен.

      Эна       Часы громко тикают, отсчитывая последние минуты до того, как Цезарь озвучит результаты индивидуальных показов. В этот раз я удивительно спокойна, баллы по сути не имеют значения. Все эти этапы перед Играми — такой утомительный фарс. Уж лучше бы… Я осекаюсь. Да, будь я трибутом, хотела бы побыстрее отправиться на Арену, но я ментор Китнисс и Пита. Раздражение вспыхивает внутри с внезапной силой. Внутренние метания, страх и чувство вины уже меня достали. Резко хватаю кувшин и выплескиваю воду в стакан с такой злостью, что та переливается через край на стол, а следом за ней с кувшина падает крышка. Прямо на стакан, который, очевидно, не в силах пережить очередной всплеск моих эмоций. Осколки с сердитым звоном брызгают в стороны. — Эй, — Хеймитч мягко отодвигает меня от стола. Как он оказался возле меня? И почему именно в тот момент, когда я проявила чудеса неуклюжести? — Такими темпами нам будет не из чего пить. Это уже третий убитый стакан. Я имею в виду за сегодня. — Ну, не моя вина, что они такие хрупкие. — Присядь, я о тебе позабочусь. Я хмыкаю, но не возражаю. Иду к дивану и замечаю на столике глянцевые журналы. Сев, беру один. Эффи все время приносит несколько. Надеется, что полистав пестрые страницы, дикари из Двенадцатого проникнутся высокой модой и обретут тонкий вкус. Никто еще не оправдал ее надежд. Впрочем, мы не особенно и старались. Рывком открываю первую попавшуюся страницу. Сердце подскакивает в груди, а к горлу подступает тошнота. Дрожащими пальцами я сминаю яркие страницы. Серебряные погремушки, радужные пледы, пинетки в виде фиолетовых мишек, кислотно-желтая кроватка и младенец в малиновых пеленках. Ужасный всплеск красок, и все же я не могу оторвать глаз. «Секреты счастливых мам: Как подарить ребенку лучшее детство». По коже бегут мурашки. Дорогущие кроватки и мягкие игрушки… Мне никогда не быть мамочкой, которая пьет чай из фарфоровых чашек и рассказывает о том, какой у нее талантливый малыш. Если начнется революция, то мой ребенок будет спать в окопах. Если нет, то рано или поздно он окажется на Арене, он будет жить в мире, где дети убивают друг друга, чтобы расплатиться за грехи предков. При любом раскладе я не смогу дать ему лучшего детства. Услышав за спиной шаги Хеймитча, отшвыриваю журнал на столик. Не хочу, чтобы он видел. Не хочу обсуждать. И не приходится. Под звуки гимна приходят Китнисс, Пит и Эффи. Мы рассаживаемся перед экраном и терпеливо ждем начала объявления баллов. Я хочу взять Китнисс за руку, но замечаю, что Пит меня опередил. Остаюсь неподвижной. Не буду третьей лишней. Хеймитч, сидящий на подлокотнике дивана, спохватившись, протягивает мне стакан с водой и кладет ладонь на плечо. Его касание согревает через ткань одежды, успокаивает, гасит тревогу. Наконец-то Цезарь начинает объявлять, вместе с Клавлием Темплсмитом коротко комментируя. У Первого и Второго по десять-девять баллов, у Вайресс семь, у Бити восемь. — Финник Одэйр. Одиннадцать баллов. Да, парень хорош. Я лишь киваю. И не сомневалась. У Мэгз семь, тоже неплохо. Я вглядываюсь в ее морщинистое доброе лицо. Ее век как трибута давно прошел. Несправедливо, что ее снова пытаются впихнуть на Арену. Джоанне ставят десятку. Ее фото презрительно ухмыляется с экрана. Вуф получает шесть. — Карла Глайд… — брови Цезаря поднимаются, а потом он злорадно озвучивает: — Ноль баллов. Я резко выпрямляюсь. Ослышалась? — Не помню, чтобы когда-нибудь кто-то получал такой низкий результат, — удивляется Клавдий. Цезарь фыркает. Эффи удивленно вскрикивает. Ноль. Ноль! Воздух застревает в горле. Кажется, такое впервые за всю историю Игр. Я думала, что получить ниже двойки невозможно. Теперь на ее спине мишень и надпись: «Самый слабый участник». Спонсоров резко поубавиться, значит, придется искать союзников. А кто захочет в альянс того, кто не сможет дать ресурсы и будет только брать? Командор должен был закинуть ее куда-то выше среднего, чтобы повысить шансы на успех всего плана. Что происходит, мать его? — Пит Мелларк! Двенадцать баллов! Китнисс Эвердин! Двенадцать баллов! — провозглашает Цезарь. Я успешно пропустила мимо ушей оценки остальных. — Огненная пара и правда зажигает, вау! Его слова звенят в воздухе, смешиваясь со звуками гимна. Эффи сперва улыбается, но затем теряется, увидев выражение наших лиц. Шок медленно сменяется яростью. Если Карлу швырнули на дно ямы, то их намеренно подняли на эшафот. Профи и остальные, кто не станет союзником, будут стремиться разорвать их на куски, чтобы заполучить спонсоров. Кровь отливает от лица, потому что либо я круглая дура, либо все начинается не так, как планировалось. Теперь мне по-настоящему страшно. Осознание того, что все могут умереть на Арене, пронзает электрическим разрядом. Я выпускаю стакан из пальцев, и Хеймитч подхватывает его у самого пола. Вода выплескивается, но хотя бы стекло не разбивается. — Кажется, нужно заказывать пластиковую посуду, — бурчит он. — Самое время для шуток, — закатывает глаза Китнисс. — Когда надежды нет, последним умирает чувство юмора, — отзывается Хеймитч. Мы сидим в мрачной тишине совсем недолго. Эффи поднимается с места и качает головой. — Надежда есть, завтра еще интервью! А сегодня вы отлично справились! — ее бодрый голос срывается, и она прочищает горло. — Вы не должны снова проходить через это… Я… У меня кое-что есть для вас. Мы ведь одна команда, так? У Китнисс есть золотая брошь, у меня — мои волосы, — Эффи указывает на уложенные в сложную прическу волосы. — У Эны — золотая заколка… была… да и сама она золотая девочка. Поэтому это тебе, Хеймитч. Он берет красивый золотой браслет, скептически хмыкнув, крутит его в пальцах. — И тебе, Пит, — Эффи протягивает медальон на цепочке. — Мы золотая команда, мы справимся. — Спасибо, Эффи, — говорит Пит. Китнисс, немного поколебавшись, обнимает ее, и Эффи утирает слезы, смазывая пудру.       Следующий день проходит в приготовлениях к финальному шоу. Хеймитч уходит с Питом, я же остаюсь с Китнисс. В белой тунике и с растрепанной косой она кажется слишком юной, не выглядит даже на свои семнадцать. Еще совсем ребенок. К горлу подступает ком. Вот только разреветься не хватало. Китнисс и так тяжело, ей не до моих соплей. — Многие хотят тебя в свой союз, они видели, как ты стреляешь, — я улыбаюсь через силу. — Давай еще раз обсудим, кого ты выберешь. — Мое решение не изменилось. Если тебе так важно, чтобы я нашла союзников, то я возьму Бити, Вайресс и Мэгз, — упрямо отвечает Китнисс. Тот же ответ, что и пару дней назад. — Что насчет Финника, Карлы и Джоанны? — Напыщенный индюк и психопатки? Нет уж, спасибо. Я хочу спокойно спать, не боясь быть зарезанной. Насколько это вообще возможно на Арене. — Да ты и сама сейчас как напыщенный индюк, — сердито фыркаю я. Знаю, не нужно давить. Она должна сама принять решение, мы можем лишь подтолкнуть. Но страх затмевает разум. Хочется встряхнуть ее, чтобы перестала стоять на своем и начала слушать. — Мне не нужен альянс. У меня есть Пит, — хмурится Китнисс. — О, не будь дурой! — Эна, ты как будто хочешь поругаться со мной! Я резко вскидываю подбородок и пронзаю ее взглядом. — Поругалась бы, если бы не боялась, что вина замучает в случае твоей смерти! — это срывается с губ резко и грубо, зло. Осознав сказанное, опускаю плечи и прижимаю ладонь к губам. Китнисс застывает, потом поднимается, словно чтобы уйти, но вместо этого садится рядом и кладет голову мне на плечо. Мы молчим недолго, пытаясь поймать хрупкий баланс в наших отношениях. Неверное движение — и обе мы будем с разбитым сердцем. — Прости, — тихо прошу я, чувствуя, как ее волосы щекочут мне щеку. — Просто ты нужна мне. Я не хочу, чтобы тебя убили. Не смогу пережить. — Ты знаешь, что вернется только один. Я ставлю на Пита. — Не хочу делать ставки, — произношу одними губами, потому что голос пропадает. Китнисс горько усмехается. Да, я желаю невозможного. Но ведь и Китнисс не знает обо всех закулисных играх, не подозревает о сплетенной паутине и о своей роли. — Нам нужно готовиться к интервью, — вспоминаю я, вырываясь из вязкой тревоги. — Что толку? Хеймитч в прошлом году сказал, что я безнадежна, — Китнисс отстраняется, чтобы посмотреть на меня. — Вот поэтому в этот раз я его к тебе не подпущу. Как планируешь вести себя? — Как влюбленная страдалица, очевидно. Я уже привыкла к этой роли, не переживай. Сноу ждет, что я появлюсь в свадебном платье, мы ведь так и не поженились с Питом… Она умолкает, задумчиво смотрит в пространство, покачивая ногой. — Ты будешь прекрасной невестой, — говорю я. — Но не женой, — хмыкает она. По ее взгляду я читаю неозвученные мысли. Может, это даже а лучшему, ведь брак навязывал Сноу. А так сохранится хоть какая-то свобода. — Жаль, что я твою свадьбу не увижу, — меняет тему Китнисс. От уверенности в ее голосе меня начинает тошнить. — Не говори так, будто все уже решено, — я обхватываю себя руками, впиваясь ногтями в кожу. Сдавливаю ребра, будто пытаясь сломать кости. — Уже решено, Эна. Пришло время сказать «Прощай», пока еще есть возможность.       За кулисами все кипит и движется. Стилисты и помощники носятся туда-сюда, то роняя кисти, то сбивая вешалки. Операторы и технари поправляют провода, настраивают свет и звук. В зрительном зале собираются люди. Билеты на интервью в этот раз продавались по бешеным ценам и были распроданы полностью. Я чувствую, как сводит желудок от волнения. Цинна выходит из гримерки и улыбается мне. Я замечаю его бледность. Волнуется или свет просто так падает? — Она готова. Она блистательна, — сообщает он мне. — Спасибо, — отзываюсь я и пожимаю ему руку. — Все пройдет хорошо. — Все будет по плану. Я чувствую, что он говорит не об интервью. Глаза начинает жечь. Я заставляю себя улыбаться. Не могу отделаться от ощущения, что это прощание. В глазах Цинны отражается что-то мрачное, жуткое. Словно через него я заглядываю в лицо смерти. — Пойду к ней, — говорю я негромко. — Да, ей не помешает твоя поддержка. Увидимся в зале. Мы расходимся. Я толкаю дверь и заглядываю к Китнисс. Она стоит перед большим зеркалом с включенными лампочками. На ней роскошное белое платье. Ткань мягко поблескивает. — Не думала, что оно такое тяжелое, — выдыхает Китнисс. — Еще бы. Столько юбок, — хмыкаю я. — Выглядишь волшебно. — А чувствую себя дерьмово. — Не ты одна. Представь каково Цезарю: он все старее, а вы такие красивые, сильные и умные, — весело тяну я. — Так вот почему он так натянуто и неестественно улыбается! Дело в зависти, — подхватывает Китнисс. — Хм, или, что вероятнее, в ботоксе. Она фыркает и подходит ко мне, обнимает. От нее пахнет духами и немного лаком для волос. Моя милая девочка. Я осторожно целую ее в висок, чтобы не оставить след от помады. Стояла бы так с ней целую вечность, но звучит сигнал, объявляющий о скором начале. Неохотно отступаю на шаг, на пару мгновений задерживаю ее ладони в своих. — Будь собой, Китнисс. Это лучшая роль, какую ты можешь исполнить.       В зале мы занимаем места возле Сесилии и Альберта. Недалеко от нас расположились Цинна и Порция. Свет гаснет, и Хеймитч берет меня за руку. Колонки взрываются громкой музыкой, на экране появляется ухмыляющаяся рожа Цезаря. А потом и он сам поворачивается на своем кресле, вскакивает на ноги и расставляет руки с микрофоном и пластиковой карточкой с заготовленными вопросами в стороны. — ДАМЫ И ГОСПОДА! Я ПРИВЕТСТВУЮ ВАС НА ГЛАВНОМ ШОУ ЭТОГО ГОДА. КРОМЕ САМИХ ИГР, КОНЕЧНО, — Цезарь смеется своей дурацкой шутке, а непритязательные зрители поддерживают. — ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ИНТЕРВЬЮ С ПОБЕДИТЕЛЯМИ, КОТОРЫЕ В СКОРОМ ВРЕМЕНИ ВНОВЬ ОТПРАВЯТСЯ НА АРЕНУ И БУДУТ СРАЖАТЬСЯ, ПОКА НЕ ОСТАНЕТСЯ… один. В течение всей его речи хотелось зажать уши руками, настолько громко он орал в микрофон. Но последнее слово Цезарь произносит тихим шепотом. Зал ахает, будто только сейчас капитолийцы осознали, что почти всех любимчиков скоро вырежут на Арене. Какой короткий век у капитолийских игрушек. Двадцать три умрут, а на следующий год о них и не вспомнят. — Вы готовы? НАЧИНАЕМ! Дистрикт 1! БЛЕСК И КАШМИРА! Они выходят вместе, оба шикарные, высокие и эффектные. Брат и сестра, любимцы Капитолия. Я задумываюсь, как они решились вызваться вместе. Что, если одного из них убьют? Или они останутся вдвоем и придется сражаться друг с другом? Конечно, я не хочу, чтобы такой исход был возможен, но все-таки. Или для них собственная жизнь и корона победителя важнее, чем родственные связи? Они не вызывают у меня особых эмоций. Мы редко общались. Они держались вежливо, но холодно, отстраненно. К тому же они профи из дистрикта, производящего роскошь. А раз уж павлин гусю не товарищ, то и в союз наш они вступать не будут. Хотя… Кто знает, как сегодня карта ляжет. — Блеск, Кашмира. Расскажите, что вы чувствуете сегодня. — Находится здесь большая честь, и все же нам грустно, что этот вечер может стать последним в Капитолии, — начинает Блеск. — Да, сложно сдержать эмоции, когда понимаешь, что придется расстаться с друзьями. Мы так ко всем привязались… — Кашмира вытирает глаза. Аккуратно, впрочем, чтобы не испортить макияж. Цезарь строит грустную мину под горестный вздох толпы. — О, а мы как привязались к вам. Нам будет вас не хватать. Они обнимаются, словно дорогие друзья, которым теперь предстоит долгая разлука. Сцена настолько фальшивая, что скрипит на зубах. Энорабия улыбается и скалит зубы, заточенные и покрытые золотом. В ней так мало человеческого, что я не могу отделаться от ощущения, что смотрю на дикую, больную бешенством кошку. — О, я не боюсь. Я зубами вырву себе победу, — произносит она, вызывая редкие смешки. Брут всегда меня пугал. Огромный, широкоплечий. Он настоящий фанатик, созданный для убийств. Такие люди определенно нужны Капитолию. Он говорит, как ему не терпится вернуться на Арену, от возбуждения переступает с ноги на ногу. Пальцы холодеют от осознания, что он из тех, кому нравится убивать. Он как акула, что однажды вкусила кровь и теперь не может найти покоя, бороздит моря и океаны в поисках жертвы и никак не может насытиться. Следом за ним приходит Вайресс. Тихая, немного нервная. Она обсуждает техническую сторону, но не кажется очень вовлеченной в беседу. Я вспоминаю, что когда-то она была ментором Хеймитча. С тех пор много воды утекло, но мне хочется, чтобы она выжила. И не из ума желательно. Я морщусь от собственного юмора. Как уместно. — Бити, ты привнес много нового в технический прогресс Капитолия и Панема в целом. Не знаю, больше боюсь, что мы потеряем тебя или твои мозги. Что скажешь об Играх? — Закон о проведении Игр был написан людьми, значит, ими же он может быть отменен. Эта Бойня нарушает пункт о том, что стать трибутом в Играх можно лишь один раз, а затем победитель освобождается от обязанности участвовать в церемонии Жатвы. — Ты имеешь в виду, что эти Игры незаконны? — уточняет Цезарь и тут же меняется в лице, осознав свою ошибку. — Я уже высказал свою мысль, — сухо отзывается Бити. За ними идет Четвертый. Мэгз, одетая в голубое платье, выглядит чуть моложе, чем есть на самом деле. Она говорит с сильным акцентом, картавит и шепелявит, губы ее двигаются с трудом — последствия инсульта. К тому же она волнуется и явно устала. Я разбираю слова «доброта», «любовь» и «люди». Ее фразы обрывочные, скомканные, словно исписанная и забытая бумажка. Боль в груди становится такой сильной, что не дает дышать. Финник же дышит молодостью и силой. Он подтянутый, сияющий, прекрасный. Настоящая жемчужина. — О, я ослеплен, — Цезарь прикрывает глаза. — Твоей красотой. — Наверное, переборщил с блестками, потому что ослеп от твоей улыбки и пришлось сыпать их, не смотрясь в зеркало, — поддерживает Финник. Цезарь смеется так громко, словно от этого зависит его жизнь. Потом резко прерывается и становится наигранно серьезным. — Финник, ты забрал сердца многих, в том числе и мое. До тебя я вообще не знал, что оно у меня есть. Поэтому сейчас я очень хочу услышать, что у тебя на сердце. Зал поддерживающее свистит, прежде чем затаить дыхание. Финник отводит взгляд, покусывает губы, потом поднимает глаза к камерам. — Любовь моя, ты подарила смысл моей жизни. Рядом с тобой я узнал, блеск опалов, когда на них светит солнце, по-настоящему ощутил ветер и сладкую горечь меда. Знай, что умирая, я буду мечтать о твоем взгляде, о твоем поцелуе. И хранить надежду вернуться к тебе до самого последнего вздоха. Тишина в зале стоит, наверное, целую минуту. Затем сменяется всхлипами, признаниями в чувствах и смутных мольбах. Цезарь утирает свои крокодиловы слезы и отпускает Финника за кулисы. Удивительно, но эти эмоциональные слова так трогают зрителей, что на трибутов из Пятого и Шестого никто не обращает внимания. И лишь к выходу Джоанны все немного утихают. Она отвечает грубо и резко, насмехается над комплиментами, а в конце выкрикавет: — Да пошли вы все нахрен! И свои ублюдочные Игры засуньте себе в зад! Отпихнув Цезаря, Джоанна спрыгивает со сцены и прежде, чем миротворцы успевают ее схватить, притягивает Траяна за ворот рубашки и целует. Камеры жадно стараются запечатлеть момент, потом охрана оттаскивает ее и уводит за кулисы. Траян поднимается и с победным кличем вскидывает кулак, но я успела слишком хорошо узнать его. Снова использовали, снова чужой, ненужный. Ему никогда не найти места среди своих, и в наши ряды его, капитолийца, по-настоящему не примут. Зал снова взволновано переговаривается и не уделяет должного внимания Чуме — парню из Седьмого дистрикта. Он говорит слишком спокойно после выхода Джоанны и кажется незаметным. — Дистрикт Восемь! Карла Глайд! — улыбка Цезаря похожа на оскал. Она выходит на сцену и приседает в реверансе. Потом небрежно поправляет платье. Лиф украшен павлиньими перьями, талия перевязана красным кушаком, а подол расшит блестящими черными перьями ворон и мелкой алой шпинелью, сверкающей в свете прожекторов, словно кровь. Волосы ее собраны в небрежный пучок, закрепленный шпилькой в виде змеи, растрепанные пряди торчат в разные стороны. — Поразительный наряд. Сколько птиц тебе пришлось ощипать? — усмехается Цезарь. — Двадцать трех воронов и одного павлина, — любезно отвечает Карла. Кто-то за моей спиной кашляет, некоторые зло ахают. Цезарь смеется и заглядывает в карточку. — Итак, Карла, ты буквально одевала Капитолий все эти годы. Я не могу представить, что мы будем делать без твоих брендовых вещей. Ты победила в своих Играх, потом побеждала в конкурсах в Капитолии. Но теперь тебе предстоит еще одна битва, решающая. Что ты чувствуешь по этому поводу? — Выжила однажды — выживу дважды, — равнодушно говорит она. — Вот это уверенность! Никакого волнения? — Цезарь, на Арене самое главное помнить, кто твой настоящий враг, а я всегда это помню. И убить его нужно до того, как он убьет тебя или твоих друзей. Как говорится, сколько раз увидишь его — столько раз его и убей. — О, твоим врагом я бы стать не хотел, — Цезарь снова смеется, а зрители одобрительно гудят. — Что ж, время заканчивается, но пока я еще здесь, хочу сказать. Сегодня многие уже побывали на этой сцене, несли полную чушь, но, Финник Одэйр, твое признание в любви — это худшее, что я слышала в своей жизни. Кто-то из мужчин поддерживает смешками, но одна капитолийка вдруг вскакивает с места и бежит вперед, забирается на сцену. — Закрой рот, безмозглая тварь! Ты не можешь смеяться над ним и его чувствами! Женщина вырывает карточку из рук Цезаря и замахивается, но Карла ловко уворачивается, и по лицу получает ведущий. Зал сперва охает, потом начинает свистеть и гоготать. Шутка ли, лучшее шоу в их жизни! Прикрыв рот рукой, чтобы сдержать смех, свободной отбирает у капитолийки карточку и всучивает Цезарю. — Ой, умерь свой пыл, — говорит Карла, небрежно отпихивая женщину. — Те слова он говорил явно не тебе. Подмигнув камерам, она уходит за кулисы. Охрана убирает капитолийку, а Цезарь пару секунд тупо сжимает карточку. Вот уж действительно все пошло не по плану. — Хотя бы не микрофоном получил, пусть радуется, — говорит Хеймитч мне на ухо. Я закусываю губу, чтобы не засмеяться. Дальше все идет очень быстро, как в калейдоскопе. Вуф почти все время молчит, отвечая коротко и сухо, другие не приносят ничего нового, Рубака пошло шутит, а Сидер спрашивает, почему такой могущественный президент не может отменить Бойню. Цезарь все время только и делает, что старается отвлечь внимание зрителей от острых тем, которые начинают трибуты. Не справится — будет зарезан без тени сомнений. — А теперь наша любимая Огненная Китнисс Эвердин! Зал взрывается аплодисментами, и на сцену поднимается Китнисс в своем белоснежном платье. Все замирают от восхищения, Цезарь целует ее пальцы и поворачивает ее руку так, чтобы сверкнуло кольцо. — Как ты прекрасна! Просто невероятно! Это то самое платье? — Да, я должна была в нем выйти замуж. Президент Сноу позволил мне надеть его сегодня, — грустно улыбается Китнисс. Цезарь вздыхает и качает головой. — Очень печально, что вы, такие молодые и влюбленные, смогли провести так мало времени вместе. Но все же именно Игры, подарили вам вашу любовь, верно? — Все так, — кивает Китнисс. — Могу я?.. — О, конечно. Но я лучше отойду, зная твою любовь к огню. Китнисс начинает кружиться, и подол в самом деле загорается. Белый цвет превращается в черный. Все подаются вперед, глядя, как свадебное платье сгорает, а под ним остается другое. Китнисс поднимает руки в стороны, и за ее спиной появляются крылья сойки-пересмешницы. Символ революции на сцене Капитолия. — Вау! — восклицает Цезарь. — Давайте поприветствуем мастера! Цинна встает и машет в камеру под громкие овации. Сноу не простит ему этого. — Ну просто прекрасна! — снова говорит Цезарь Китнисс. — Мне нельзя иметь любимчиков, но я болею за тебя. Она уходит в своем легком платье сойки, оставляя на моей душе тяжелый камень. Ее делают жертвенным ягненком, а я этому помогаю. — Пит Мелларк! Его выход тоже сопровождает бурными аплодисментами. Добрый, обаятельный, красивый — у него были бы все шансы обрести головокружительную популярность. — Пит, рад тебя видеть. Как поживаешь? — Да ничего, как ты, Цезарь? — О, давно меня никто не спрашивал, — отвечает тот с фальшивым смущением. — Сейчас просто прекрасно благодаря отличной компании. Как тебе возвращение в Капитолий? — Снова поражен его сиянием, но сегодня я и сам сияю, — Пит двигает плечами, демонстрируя блеск пиджака. — Да. И еще я слышу запах розового мыла. Ты становишься капитолийцем, еще пара лет и сойдешь за своего. Слушай, Пит, не будем ходить кругами. Всем нам интересно узнать про твои отношения. Пит вздыхает, смотрит куда-то вверх, потом кивает. — Раньше я и подумать не мог о том, что однажды буду держать Китнисс за руку, надену кольцо ей на палец. Мы были вместе совсем мало, но это чудесное время, потому что с каждым днем я влюбляюсь только сильнее. И знаешь, я бы ни о чем не жалел, если бы… Пит прерывается, опускает голову. Цезарь склоняется к нему. — Если бы что? — Если бы не… Если бы не наш ребенок, — выдыхает он, бросая на меня и Хеймитча взгляд. Хеймитч салютует ему бокалом с виски. Когда и где только успел достать? Если до этого зал волновался, смеялся или негодовал, то сейчас люди сходят с ума. Все поднимаются со своих мест. — Ребенок?! ОСТАНОВИТЕ ИГРЫ! — вопят капитолийцы. До тошноты хороший и умный ход. Пит — гений, чтоб его. Цезарь касается его плеча, что-то тихо говоря, и Пит уходит со сцены. Камеры снимают, как он обнимает Китнисс за кулисами. Зрители рыдают и кричат. — Что ж, пришло время прощаться. Еще раз пригласим наших дорогих трибутов на сцену! — кричит Цезарь, привлекая внимание толпы. Все снова поднимаются, выстраиваются в два ряда, машут людям внизу. А потом берутся за руки, гордо вскидывая головы. От шума закладывает уши. — Отмените Игры! ОТМЕНИТЕ! Они ДЕРЖАТСЯ ЗА РУКИ! Свет на сцене резко гаснет, занавес опускается. Цезарь спешно прощается и исчезает.       Мы торопимся к Китнисс и Питу. Хеймитч хвалит их обоих, пока мы движемся к лифту. В полном составе заходим в лифт. Цинна, Порция, их помощники, Эффи, Хеймитч, Пит, Китнисс и я. Тесно и немного душно, но хочется, чтобы лифт ехал медленно. Пока все живы и в безопасности. Я зажмуриваюсь. Двери открываются. Все располагаются в гостиной. Разливают чай по чашкам и пьют без особого удовольствия. Эффи заваливает Цинну комплиментами насчет платья. Поймав мой взгляд, он ободряюще кивает. Господи… Если бы ты только был. Через час безгласая приносит гранки. — Игры не отменили, — говорит Хеймитч. Разочарование горечью оседает на языке. Я знала, что надежды тщетны, но ничего не могу поделать с разбитым от горя сердцем. — Значит, отправляемся на Арену, — заключает Пит. Прощание выходит скомканным и болезненным, сопровождается красными глазами и приглушенными всхлипами. Цинна обнимает Китнисс и прощается с ней до завтра, Порция сжимает ладонь Пита, потом все стилисты уходят, становится удушающе тихо. — Вам нужно выспаться, мои дорогие, — выдавливает Эффи в перерывах между приступами рыданий. Я подхожу к Питу и говорю негромко, чтобы слышал только он: — Ты молодец. Продержись как можно дольше и не теряй ее из виду. — Не потеряю. Это обещание немного успокаивает мою душу. Китнисс ждет меня в коридоре, чтобы уткнуться головой мне в грудь и судорожно вцепиться пальцами в ткань моего платья. Еще одна осталась ночь у нас с ней. Последние часы, когда я могу быть рядом, пока нас не разделяет экран и километры. Я чувствую, как на руку мне падает слеза. — Не плачь, — шепчу я и подушечками пальцев стираю влагу с ее щек. — Позаботься о Прим и маме. — Не беспокойся о них. — И о Пите. — Я позабочусь о вас обоих, — отвечаю я. — Эна. — Я все знаю. И я все сделаю. Веришь мне? Китнисс кивает. Напрасно. Если бы она только знала все то, что я скрываю. Я целую ее в лоб. — Спокойной ночи. Постарайся поспать. Увидимся утром, ладно? — говорю я с трудом. Сдерживаю желание предложить остаться с ней. Это эгоистично. Ей сейчас нужнее Пит. Китнисс часто кивает. Мы стоим еще несколько мгновений, прежде чем отпустить руки друг друга.       Я лежу в объятиях Хеймитча и смотрю в черноту. Сна ни в одном глазу: тревога гонит его прочь. А так хотелось бы забыться на пару часов. Мне мерещится приглушенный звонок телефона. Или он и правда звонит? Я осторожно высвобождаюсь и поднимаюсь с постели. Иду в свою комнату. Телефон и правда звонит, подрагивая на рычажке. Я снимаю трубку, нервно дергая провод. — Алло? — Эна, — слышу встревоженный и искаженный помехами голос. — Это Ариадна. Я резко выпрямляюсь. Что-то случилось. Миротворцы вышли на ее след. Пальцы леденеют от страха. — В чем дело? — Отца арестовали, — она замолкает, подбирая слова. Телефоны прослушивают, нельзя сказать лишнего. Я напряженно жду. Ни одного предположения. За что его могли арестовать? — Говорят, он помогал контрабандистам оружия. Мы об этом ничего не знаем, — добавляет Ари. Оружие? С чего бы он в это ввязался? Какая-то ошибка… — Чем я могу помочь? — спрашиваю севшим голосом. — Не знаю, просто решила, что нужно тебе сказать. — Понятно. Я кладу трубку, завершая звонок. Темнота и тишина давят на меня со всех сторон, и я включаю свет. С губ срывается беззвучный крик. На стене красной краской выведено: «Твои решения имеют последствия. Думай дважды, золотая девочка». На постели лежит убитый заяц. Его пустые глаза смотрят на меня, к горлу подступает тошнота. Приглядевшись, замечаю у него на шее петлю, а рядом лежат увядшие цветы энотеры. Отца казнят. И не имеет значения, правда ли он был связан с оружием. Я бегу в ванную, набираю ведро воды. Нужно смыть надпись и выбросить зайца. Пути назад нет, Сноу сам отрезал его для нас.