Терновый венец

Высшая мудрость — различать добро и зло.

      Со страниц пропаганды

Сотни лет воспитывавшиеся на книгах, где в последней главе торжествует Добро, мы полуинстинктивно верим, что злые силы с ходом времени покарают сами себя. Главным образом на этой вере, в частности, основывается пацифизм. Не противься злу, оно каким-то образом само себя изживет.

      Хеймитч       Утро начинается сизыми сумерками. Я обнаруживаю, что половина Эны пуста, простыни давно остыли. Несколько мгновений лежу, глядя в потолок и вдыхая дух неизбежной потери. Все теперь станет иначе. И хотя наши сердца требуют перемен, от этого неизвестность не становится менее пугающей. Поднявшись, быстро собираюсь. Хочу направиться в гостиную, но, услышав голоса из комнаты Китнисс, ненадолго останавливаюсь. Не хочу подслушивать, просто… Просто стою и все. Прислоняюсь спиной к стене, прикрываю глаза. — Не забудь, ты пообещала, — говорит Китнисс. — Прекрати напоминать. Голос Эны тихий, словно шелест осенних листьев, готовых вот-вот опасть. — Могу я попросить тебя, прежде чем мы уйдем? — продолжает Китнисс после паузы. — О чем? — Спой мне. Раньше ты часто пела. Я давно уже не слышала твоих песен. — Веселым нравятся песни, печальным по душе стихи. Я уже не та, что прежде. Как старая скрипка, из которой уже не извлечь приятные звуки. — Тогда спой стих, — упирается Китнисс. — Балладу, поэму или что угодно. Для нее это сейчас все равно, что вернутся в прежние безопасные времена. Когда мир был поярче, а страхи могла развеять песня. Я ощущаю, как сердце сжимается от тоски. Не думал, что так скучал по музыке. По тем временам, когда она незримо присутствовала в моей жизни, звучала в мыслях. Вспоминаю Котел, их дурацкие вечера и Эну. Вечность прошла. Эна начинает негромко и осторожно, растягивая слова в колыбельную или в молитву. Ее голос наполняет пространство, разбивает сердце на тысячи кусков из-за тоски, сквозящей в каждом звуке:

Звезды светят в темноте,

Твое имя напевая.

Ты являешься во сне,

В порывах ветра исчезаешь.

Просыпаюсь и ищу

В полумраке тень твою.

Голос твой услышать жду

И в отчаянии молю…

Всех богов, что в тишине

Наблюдают за стрелою,

Что летит по низине,

Смерть неся твою с собою.

Просыпаюсь и ищу

В полумраке тень твою.

Голос твой услышать жду

И в отчаянии молю…

Всех богов, что так жестоко

Отправляют в путь тернистый,

Чтоб не было одиноко

На просторах каменистых…

Чтобы кровь твоя родная

Не впиталась в земли чернь,

Чтобы по траве шагая,

Ты увидела сирень,

Что цветет весной у дома.

Последние слова она меняет. Изначально это была песня про мужчин, сражавшихся на войне с Капитолием. Запрещенная, пропитанная болью. Оттолкнувшись от стены, я ухожу в гостиную, все еще слыша в голове голос Эны и ощущая слабую дрожь в пальцах.       Последние пятнадцать минут проходят смазано. Говорить уже нечего, а прощания слишком утомительны. Часы громко тикают, начиная обратный отсчет. Наконец приходит пора идти на крышу. Быстрее начнем — быстрее все закончится. И лучше бы все закончилось так, как планируется. Эффи утирает слезы. — Пусть удача сопутствует вам! Мои милые… — Помните, кто ваш настоящий враг, — говорю я, замечая в небе планолеты. Эна обнимает Китнисс и Пита. Затем отступает на шаг. — До встречи, — произносит она, глядя в пространство между ними. И каждый из них остается довольным, потому что считает, что именно его план по спасению другого принят во внимание. Когда планолеты поднимаются в небо, забирая Китнисс и Пита, мы еще долго смотрим им вслед. Ветер сегодня пронизывающий, завывающий, словно запертый в клетке и беснующийся зверь. Эффи, замерзнув, уходит вниз. Я же поддеваю подбородок Эны двумя пальцами и заглядываю ей в глаза. — Тебя еще что-то гложет, так? Она судорожно вздыхает и закусывает губу, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. Потом бесцветно отвечает: — Отца арестовали. Я поднимаю брови. Это не то, чего я мог ожидать. — За что? — Контрабанда оружия. Мое лицо вытягивается еще сильнее. Ее отец, как и почти вся ее семейка, никогда не вызывала у меня теплых чувств. Скорее все они казались мне паразитами, пожирающими остатки моральных сил Эны. Представить, что ее отец мог быть связан с оружием, я просто не мог. Кишка тонка. Вслух я этого не произношу. Как бы там ни было, Эна все еще любит свою семью. Не мне учить ее, что они ее любви не заслуживают. — Он и правда этим занимался? — решаю уточнить. — Не думаю. Может, просто удачно оказался не в том месте и не в то время. — Тогда все может обойтись. — Его казнят, — твердо говорит Эна и закрывает лицо ладонями. Я привлекаю ее к себе, обнимаю. В сознании мелькает мысль, что все это: боль, переживания, стресс — могут навредить ребенку. Ей бы сейчас загорать на Луговине и есть свежий сыр, а не все это дерьмо. — Вчера ночью они оставили зайца со сломанной шеей на моей постели. А рядом положили увядшую энотеру. И на стене написали, что мне нужно думать дважды, — тихо, приглушенно рассказывает Эна. Эти «они» вызывают во мне чувство ледяного страха. Слишком всепоглощающе. Словно у каждой стены есть глаза и уши, за каждой улыбкой скрывается оскал, за каждой спиной — нож, за пазухой — камень. Лед под ногами покрывается трещинами, и мы вот-вот провалимся. — Почему не рассказала? — Не смогла. Это слишком… Я глажу ее по волосам. Что сказать? Хорошего мало, дальше — хуже. Если бы я только мог дать ей обещание обо всем позаботиться, защитить ее… Но я бесполезен. За десять лет толку от меня больше не стало. И все те слова, что я говорил ей, — пустой звук. Я ничего не могу. Проглатываю появившуюся на языке горечь. — Я буду рядом, — шепчу ей на ухо. Единственное, что я могу обещать. — В болезни и здравии, в богатстве и в бедности… и в чем там еще? — хмыкает Эна, беря себя в руки. — Нам, наверное, пора идти? Мы спускаемся в зал для первого дня ставок. Большинство уже стоит перед экраном, ожидая начала Игр. Я приветственно киваю Сесилии. Обратный отсчет показывает, что осталось десять минут. Уже совсем скоро поднимут трибутов. Пальцы холодеют от волнения. Все-таки половина этих людей мне небезразлична. Не хотелось бы потерять тех немногих, что наполняют мою жизнь смыслом. За две минуты до начала зрителям показывают Арену. Это тропики. От Рога до возвышений трибутов ведут узкие дорожки. Китнисс точно умеет плавать. А Пит? Я задумываюсь. Бывал ли он на озере хоть раз? Если нет, то это плохо. Возле Рога лежит лук. Чуть подальше — трезубец. В единственном экземпляре. Только для Китнисс и Финника. Я успеваю заметить катану, несколько мечей, копья, ножи, коробки с провизией. За пять секунд до начала поднимают трибутов. Китнисс тяжело дышит, ее щеки мокрые от слез. Она растеряно оглядывается. — Что с ней случилось? — встревоженно спрашивает Эна. У меня нет ответа. Остается только надеяться, что она успеет собраться. Китнисс и правда выдыхает, поднимает взгляд на таймер и готовится сорваться на бег. На ее лице появляется выражение злой решимости, и начинаю гордиться ею больше, чем когда-либо. — Дамы и господа! Добро пожаловать на семьдесят пятые Голодные Игры! И пусть удача будет на вашей стороне! — провозглашает Клавдий Темплсмит, и звучит сигнал. Капитолийцы ликуют, трибуты же бегут к Рогу. Китнисс и Пит стремятся друг к другу. Она хватает лук и стреляет в Брута. Попадает ему в ногу, и тот с громким всплеском падает в воду. Карла хватает катану, Финник подхватывает трезубец. Вдвоем они очень слажено, словно ураган, отбрасывают противников. Даниэль из Девятого хватает Пита и падает с ним в воду. Поверхность начинает кипеть от борьбы двух трибутов. Некоторые испуганно ахают. Еще бы! Потерять любовную драму в первый же день! Карла наносит косой удар по Тиффани из Десятого, попытавшейся подобраться к ней с ножом, и делает несколько шагов вперед, чтобы помочь Питу. Но тот справляется сам. Выныривает на поверхность, а мертвое тело Дэна безвольно покачивается на волнах. Карла протягивает Питу руку и помогает залезть на камни. Потом оборачивается. — Вуф! — кричит она. Слишком поздно. Джеймс — вечный пьяница из Пятого — сворачивает тому шею. Финник подхватывает с земли копье и бросает, почти не глядя. В следующую секунду древко торчит из горла Джеймса. Сесилия прижимает ладонь к губам, а Альберт неловко похлопывает ее по спине. Финник вырастает рядом с Китнисс и, словно невзначай показав браслет, приказывает ей пригнуться. Теперь уже трезубцем добивает Брута. Энорабия убивает морфлингиста и замахивается на Мэгз, но Джоанна сильно и точно бьет ее в челюсть, сбрасывая в воду. Схватив оружие и рюкзаки, все теперь начинают передвигаться к тропическому лесу. Камера снимает то мертвые тела, то разбегающихся трибутов. Китнисс и Пит живы. Джоанна, Мэгз, Финник, Карла, Бити, Рубака и Вайресс тоже. Их тела не показали. Я выдыхаю. В суматошной попытке операторов снять как можно больше всего я теряю из виду наших. Уже не понимаю, кто где и кто с кем. Эна тоже сдается разобрать происходящее. — Как же ты теперь будешь частью золотой команды без своего браслета? — спрашивает она, чтобы отвлечься. — Зачем он мне, если у меня есть ты, золотце? — усмехаюсь я.       Через полчаса все более-менее успокаивается. Профи Блеск, Кашмира и Энорабия остаются у Рога. Джоанна, Чума, Вайресс и Бити ушли далеко от Китнисс, Пита, Финника, Мэгз и Карлы. Остальные разбрелись кто куда. Не так уж плохо. Из хотя бы не раскидало по всей Арене. Начинает греметь пушка, и Финник довольно улыбается, считая потери. Семь трибутов. — Тебе смешно? — зло спрашивает Китнисс, вытаскивая короткий меч и направляя на Финника. — Да, довольно забавно. Никто из них, кроме Вуфа, не был мне важен. Эта пушка — музыка для моих ушей. Пусть перегрызут друг другу глотки и побыстрее. — Так может и тебе глотку стоит перегрызть? — шипит Китнисс и тут же отступает, потому что Карла упирает острие катаны ей в горло. — Опусти свою железку. Хеймитч и Эна не учили, что важно иметь союзников? — спрашивает Карла. И тут же добавляет: — Лишнее движение, герой-любовник, и ваш свадебный торт будет украшать отрубленная голова твоей невесты. Пит напряженно замирает. Китнисс хмурится, заметив заколку Эны у Карлы в волосах. — Хеймитча и Эны здесь нет. — Значит, некому остановить мою руку. Поэтому лучше не зли меня. Мы можем либо стать отличной командой, либо вы будете мертвы. Они молча сверлят друг друга взглядом, борясь за лидерство. Некоторые капитолийцы приходят в ярость из-за поведения Карлы. Все-таки Китнисс в этом году — фаворитка. — Уф, стоит понизить градус. Игры только начались, — замечает Финник. Карла и Китнисс опускают оружие одновременно. По лицу последней понятно, что она думает об этом навязанном альянсе. — Надо найти воду, — замечает Пит. Все еще настороженные друг к другу, они идут вперед. Финник отрубает мешающиеся ветки, делая путь для остальных более приятным. — Ты переживаешь из-за смерти Вуфа? Ты ведь приехала с ним, — спрашивает Китнисс остро. — Нет, — резко отвечает Карла. — Это был естественный отбор. Он слишком стар для Игр. Из-за последней фразы лицо Китнисс немного смягчается. Впервые на моей памяти она улавливает скрытый смысл, запрятанный под грубость формулировки. Дальше они продолжают путь в тишине. Из-за Мэгз идти приходится медленнее. Потом Пит меняется с Финником, и Финник берет Мэгз себе на плечи. Теперь шаги становятся быстрее и длиннее.       В это же время начинаются ставки. Если в прошлом году приходилось умолять дать нам денег, то теперь и просить не нужно. Для молодых влюбленных капитолийцам ничего не жалко.       Трибуты на экране тщетно ищут в воду. Ни одного пресного источника. Только соленое море вокруг Рога. Воздух звенит от крупных комаров, а кожа блестит от испарины. Воздух на Арене, должно быть, удушливо-влажный и жаркий. — Пит! — вдруг предупреждающе вскрикивает Китнисс. Пит делает шаг вперед и вдруг с жутким треском отлетает на пару метров. Воздух несколько мгновений искрится. Силовое поле. Пит не двигается, раскинувшись на земле. — Пит! Пит! — кричит Китнисс. — Пожалуйста, очнись! За моей спиной рыдают две капитолийки. Мольбы Китнисс в самом деле разбивают сердце. Эна подходит ко мне и застывает, напряженно глядя на экран. Финник ставит Мэгз на землю и подбегает к ним. Опускается на колени и проверяет пульс. Затем упирает ладони в грудную клетку Пита, чуть повыше солнечного сплетения, и начинает надавливать. Вверх-вниз, вверх-вниз. Несколько раз, потом делает паузу. И снова начинает запускать сердце. Еще один капитолиец шмыгает носом, я беру Эну за руку. Пальцы ее холодные и слегка дрожат. Проходит бесконечно много времени, прежде чем Пит делает резкий вдох. Китнисс, задыхаясь от слез, крепко обнимает его и целует. Снова и снова. Толпа вокруг нас вздыхает с умилением. Кто-то ворчит, что их любовь — всего лишь игра, и тут же получает столько возмущения, что им можно заполнить океан. Финник смотрит на них, чуть нахмурив брови. А я думаю, что весь этот стратегический ход давно перестал быть только ходом, пусть даже Китнисс этого еще не понимает в полной мере. Седой капитолиец касается моего плеча и переводит еще денег за счастливое спасение.       Возвращаемся в апартаменты мы поздно вечером. Эна снимает туфли и идет босиком, жалуясь на «долбанные каблуки». Заметив что-то в дали коридора, она поворачивается ко мне. — Иди, я догоню через пару минут. Поколебавшись, я все же открываю дверь в апартаменты и нервно нарезаю круги, дожидаясь ее. Мне кажется, что прошли часы, но вот наконец она возвращается. Я знаю, что новости плохие. Мне достаточно одного взгляда, чтобы понять это. — Цинну арестовали, — выдавливает она. Сперва ее отец, теперь он. Я вспоминаю Китнисс и понимаю все. — Утром? У нее на глазах? — Думаю, да. — Что его ждет? — Казнь, Хеймитч. И пытки. Со злостью швырнув туфли, Эна тщательно моет руки в раковине на кухне, потом берет сэндвич с курицей, принесенный безгласыми как закуска на накрытый к ужину стол. С отвращением на лице она откусывает почти половину и без аппетита жует, проглатывает вместе со слезами. Только ради ребенка. Быстро пересекая комнату, я подхожу к ней и обнимаю со спины. Слышу, как часто бьется ее сердце. — Я люблю тебя, золотце, — говорю я. И повторяю снова и снова, чтобы однажды не пожалеть о том, что не успел сказать ей об этом.       В четыре утра начинает звонить телефон. Эна встает с постели и снимает трубку. Я слышу ее неразборчивый ответ и иду следом. — Ладно, — тихо говорит она собеседнику и опускает трубку на рычаг. Несколько мгновений стоит неподвижно, глядя на занимающийся рассвет. Потом оборачивается и сообщает без всяких эмоций: — Отца повесили час назад.