Терновый венец

      Бог так хочет.

Лозунг гласит

Очистим мир огнем!

      Эна       В холодных сумерках мир совсем иной. Жестокий, серый, мрачный. Ничто в нем не может смягчить острую боль, приукрасить уродливую правду. Нет ни солнечных лучей, ни мягкого свечения звезд, ни розовых росчерков восхода или заката. Наверное, именно поэтому большинство казней происходит ранним утром, в промозглый сизый час. Чтобы, умирая, человек не мог ни за что зацепиться, не мог сделать полноценный последний вздох, вспомнить день, когда не стоял на эшафоте и даже не задумывался о чем-то настолько ужасающем. Нет, ему остается только серая реальность, пропитанная ожиданием неизбежного конца. Я веду пальцем по стеклу, оставляя длинный зигзагообразный след. Сминаю в пальцах короткую записку. «Ц казнен в 5:21. Расстрел». Вот и все. Ни последних слов, ни предсмертной воли. Какой богатый на мертвых день. Надеюсь, он напился крови и не будет требовать еще. Я прокручиваю цифры 4:15 и 5:21 снова и снова. Сперва отец, потом Цинна. Снова и снова. Пытаясь разгадать заложенный в них скрытый смысл. Его нет. Просто именно в пятнадцать минут сломалась шея, в мозг перестал поступать кислород. Именно в двадцать одну минуту пуля пробила сердце. Так странно… Смерть продолжает удивлять своей конечностью. А для отца и Цинны не будет даже могилы. Сожгут, и их прах пылью вылетит из трубы и когда-нибудь осядет пылью на чужом подоконнике. Спохватившись, провожу рукой по животу, пока не особенно изменившемуся. Уже не такой плоский, но легко скрыть чуть более свободной одеждой. — Прости, мама постарается больше о таком тебе не рассказывать, ладно? — тихо говорю я. И как можно сдержать такое обещание, если напротив меня висит телевизор с огромным экраном, на котором идет трансляция с Арены? Я вдруг задумываюсь о том, что не окончила школу, что у многих моих знакомых из Двенадцатого уже давно есть дети. Из их жизни не выпадали четырнадцать лет, их привычный мир не переворачивался, не разбивался на куски. К ним не являются призраки-тени. Они не спят с оружием по ночам. Долбанная Жатва. Долбанный Панем. Гори оно все синим пламенем. Спустив ноги на пол, соскальзываю с подоконника. Пространство вокруг душит, давит. Только второй день Игр. А впереди сколько? Бесконечная вереница. А только и могу выпрашивать деньги для Китнисс и Пита и притворяться, что все в порядке. — Доброе утро, Эна! — щебечет Эффи, вооружившись оптимизмом. — Смотри, нам передали апельсины! Хочешь? Я смотрю на плетеную корзину с яркими фруктами, которую Эффи держит в руках. Не хочу я эти… апельсины. Я хочу кричать. Завыть от бессилия, от замкнутости пространства, от вида этих стен. Зажать уши руками, чтобы не слышать эти повторяющиеся и путающиеся цифры, не слышать звуки выстрелов и скрежета веревки. Я растягиваю губы в неестественной улыбке и выталкиваю слова с такой силой, что они царапают горло: — Нет, Эффи. Спасибо.       Второй день на Арене проходит в таких же бесплодных попытках найти воду, что и первый. Мэгз быстро устает, и Финник с Питом по очереди несут ее на спинах. Каждый час в дерево бьет молния, а Рог вращается с сумасшедшей скоростью. Многие из оставшихся в нем вещей слетают в воду и погружаются на дно. Именно поэтому профи не смогли остаться у него. Перетаскав провизию и оружие, сколько смогли унести, они заняли пляж. Довольно неплохо, учитывая, что на разных участках Арены в джунглях творится нечто ужасное. Плутарх, Командор и их команда создали необычайно дурацкую Арену, поделенную на секторы. Один трибут умер, до смерти закусанный огромными не то мухами, не то оводами. Налетев на него и скрыв за черным движущимся облаком своих тел, насекомые оставили от него только мясо, содрав всю кожу. В другом секторе женщину, имени которой я не помню, подстерег аллигатор. Обвив ее хвостом так быстро, что она и вспомнить не успела об оружии, он закрутил ее, поднимая тучу брызг и ломая ее кости, как неаккуратные дети ломают новую куклу. Вооружившись карандашом и бумагой, я отмечаю время, примерное место и событие. Быстро понимаю, что из-за вращающегося Рога запомнить сектор очень сложно. Пытаюсь выявить закономерности и чувствую себя ученым без мук совести проводящим эксперименты над беззащитными и беспомощными мышами. Отчаянно желая, чтобы вернулись наши, я лишаюсь сострадания к участи остальных. Под вечер все члены «золотой команды» в изнеможении валятся на землю. Отсутствие воды в обычном смешанном лесу сложно перенести. Но в жарких тропиках, где тело постоянно потеет в попытке охладиться, это просто невыносимо. Я ожидаю, что Китнисс начнет делать V-образные надрезы в коре дерева, а потом через проколы собирать воду. это никак не происходит. — Может, начнем выпаривать соль из воды? Финник, ты должен быть в этом экспертом, — говорит Китнисс хриплым голосом. — Ты над словом «выпаривать» задумайся. Если мы этим займемся, то вода испарится, а соль останется, — отвечает Финник. — Кипятить морскую воду нет смысла, потому что это только увеличит концентрацию соли. Заморозить воду и убрать большую часть соли без специального оборудования не выйдет. — Никаких вариантов? — уточняет Пит, явно удрученный. — Провести дистилляцию: нагреть воду и собрать конденсат, а потом добавить туда немного соли, чтобы концентрация была низкой. Но воды получится очень мало. Есть еще вариант попробовать испарить воду из листьев, но для этого нужно солнце, да и я не уверен, что получится. Они обсуждают варианты, выбирая самый эффективный. Солнце медленно опускается за горизонт, и я обращаю внимание на то, что в этот раз на Арене есть закаты. Небо окрашивается в розово-оранжевые оттенки, золотом подсвечивая облака. Имея возможность создавать что-то прекрасное, капитолийцы тратят ее на декорации для массовых убийств. Мэгз касается плеча Финника и указывает в сторону, где Карла забирается на дерево и хватается за толстую лиану. Зажав ствол ногами, она достает нож. — Что ты делаешь? — спрашивает Финник, подбегая поближе. Карла надрезает лиану и, чуть расслабив ноги, съезжает вниз, не боясь порвать одежду и содрать кожу. — В лианах ведь много воды, так? — говорит она, поднимая конец лианы. — Значит, мы можем ее достать. Срезав кончик, она подносит лиану ко рту, ловя прозрачные капли и не касаясь губами коры. Затем выжидает немного, пожимает плечом. — Вроде замертво не падаю. Думаю, можно пробовать. Находите толстые лианы, делайте надрез примерно в шести с половиной футах над землей, а потом срезайте конец. Если сок перестает идти, можно срезать еще десять дюймов. И не пейте сок, если он белого цвета и горчит. — Это точно безопасно? — с подозрением уточняет Китнисс. — Безопаснее, чем умереть от обезвоживания. Кстати, ваши менторы не хотят раскошелиться и послать нам помощь? — спрашивает Карла, передав лиану Мэгз, чтобы та смогла напиться. — А что насчет твоих менторов? — Китнисс складывает руки на груди, готовая пойти в словесную атаку. — Это вы трое — любимчики Панема. Ваша функция — зарабатывать деньги лицом. А мы с Мэгз умные, настолько, что вдвоем можем уравновесить ваше трио, — невозмутимо заявляет Карла. Финник и Пит фыркают, а потом, махнув рукой, отправляются добывать воду из лиан. Я наблюдаю за тем, как Мэгз плетет чаши для воды. Затем изображение сменяется на четверку Джоанны, которая идет впереди с недовольным видом. Очевидно, Бити и Вайресс действуют ей на нервы и, если бы не необходимость, она бы давно бросила их одних и ушла с Чумой. Профи ловят рыбу и жарят на костре, не боясь быть обнаруженными. Морфлингистка прячется в зарослях, закрасив свою кожу так, чтобы никто не смог различить ее на фоне листьев. Повернув голову, смотрю на сосредоточенного Хеймитча. — Ну что, будем отправлять им помощь, пока Карла не ушла в более перспективную команду и не забрала с собой Мэгз. — Они так не сделают, — говорит он. И ворчливо добавляет: — Раз догадалась резать лианы, то и про деревья могла бы подумать. Тем не менее берет планшет и выбирает товары, удивленно хмурится. — Что? Он поворачивает экран. В разделе оплаченных лежит хлеб из дистрикта Восемь. Из дистрикта, первым устроившего бунт и находящегося в крайне затруднительном положении. В прошлом году хлеб посылал Одиннадцатый. Разве это не знак, что мы становимся едиными? Не признак грядущей победы? Хеймитч отправляет хлеб и выводную трубку. Китнисс ловит парашют, но смысла трубки не понимает. Хлеб они делят поровну.       Третий день приносит деньги на счета Китнисс и Пита, а также тревожные вести. Несколько человек арестовали и отправили на допросы. Осторожно поспрашивав, узнаю, насколько важными были эти люди в пищевой цепи. Почти все — незначительные, пешки, о которых никто не вспомнит. Но вместе с ними взяли и Джоэла Синклера, руководившего отделом логистики и снабжения и за крупные суммы сливавшего время поставок, маршруты и расположение охраны грузов. Конфиденциальная информация, благодаря которой диверсанты без особых проблем взрывали цистерны и вагоны, нападали на грузовые машины и убивали миротворцев, застигнутых врасплох. В газетах и по телевизору шутили, что главным деликатесом этого года станет пшеничная мука из-за треклятой саранчи, зато появится прекрасная возможность сбросить лишний вес. Вот только ни один диктор и словом не обмолвился, что саранча — это бунтующие люди из голодных дистриктов. Узнать, чьи имена Джоэл может сдать на допросе, не выходит. И я не могу перестать думать о том, что этой ночью или следующей миротворцы вломятся в дом кого-то из знакомых, а через несколько часов от них останется только время казни. За всем этим я как-то пропускаю третий день Игр. Ничего особенного не происходит, только под конец Китнисс догадывается о предназначении трубки, и они оставляют лианы в покое, наполнив сделанные Мэгз чаши и умыв усталые лица. — Все нормально? — спрашиваю я Хеймитча в густой темноте спальни. Я едва могу разглядеть его силуэт, но все же не сомневаюсь: сейчас он хмурит брови и то поджимает, то расслабляет губы. Думает о прошлом. В такие моменты лицо у него принимает отстраненное и печальное выражение, черты заостряются. Я провожу кончиками пальцев по его лбу, разглаживая морщинки между бровями. Хеймитч вздыхает. — Просто надеюсь, что события того года не повторятся. Это он о своих Играх. О том, как провалился грандиозный план, оказавшийся пшиком, миражом. О том, как вся его жизнь была разрушена. Снова Бойня, снова большой альянс, снова Плутарх где-то здесь, только в этот раз не такой заметный. — Думаешь, он? — спрашиваю я. — Не сомневаюсь, — отвечает Хеймитч, без труда поняв, о ком я говорю. Мне хочется задать больше вопросов, узнать все до последней детали. О том, что было тогда, о том, что он думает сейчас. Но не видимые для меня черные глаза камер с интересом выглядывают нас в темноте. Хеймитч кладет руку мне на живот, согревая своей ладонью кожу. В спальне прохладно. Стоило бы закрыть форточку. Вставать теперь неохота, поэтому плотнее кутаюсь в одеяло и прижимаюсь к Хеймитчу. — Все еще не толкается? — спрашивает он, щекоча дыханием мою шею. — Ему всего девять недель. Еще рано. — Слишком долго ждать. Я прячу улыбку в подушку, а потом запрокидываю голову и целую Хеймитча пару раз то в щеку, то в нос. В темноте не разберешь.       Я просыпаюсь рывком. 3:00. Грудь сдавливает от дурного предчувствия. Хеймитча нет рядом, наверняка ушел в гостиную, когда я уснула. Взяв халат, выхожу из спальни, бесшумно ступая по холодному полу. Звук пушки заставляет мое сердце подскочить. Задерживаю дыхание, чтобы не произнести в мыслях ее имя. Это не она. И не он. Облегчение приходит с чувством вины. Джоанна поднимается с колен, вытирает руки о брюки. Чума лежал на земле, покрытый грязью. — Что случилось? — спрашиваю я. — Пошел… кровавый дождь. Чума налетел на силовое поле. Меня начинает тошнить. Долбанные уроды! Ненависть обжигает меня, темной волной поднимается вверх, вызывая резкое головокружение. Я снова смотрю на экран. Двенадцать секторов. В каждом своя… неприятность. Может ли быть так, что Арена и все эти переродки должны ускорить ход Игр? С каждым днем ситуация становится все хуже, план необходимо привести в действие до того, как верхушка столкнется с реальными проблемами. Словно в ответ на эту мысль кадр сменяется и к спящей Китнисс начинает ползти туман. Она открывает глаза и, нахмурившись, осторожно касается белой дымки. Ее крик эхом звучит у меня в голове. Остальные тут же просыпаются и вскакивают. — Туман ядовитый! — кричит она. Финник хватает Мэгз и закидывает себе на плечи. Карла собирает вещи, отдает часть Питу и толкает его вперед, чтобы бежал как можно быстрее. Они несутся вперед, стараясь убежать от тумана. Повернувшись, Карла берет Китнисс за руку, чтобы главная ценность этих Игр не пострадала. Чтобы революция точно не лишилась символа. Финник падает, когда языки тумана опутывают его ноги. Теперь Пит берет Мэгз и помогает Финнику встать, Карла и Китнисс уже ушли вперед. Воспоминания оставляют на языке вкус желчи. Полчища насекомых и Катрин, решившая заключить союз. Желтый туман, заполняющий все пространство. Усталость и вместе с ней отчаянное нежелание умереть. Я мало вспоминала о Катрин в последние годы. Но сейчас не могу отделаться от чувства, что она стоит у меня за спиной, скрестив руки на груди, и смотрит на экран. — Бегите быстрее! — кричит Карла, не оглядываясь. — Выживает тот, у кого есть воля к жизни! — поддерживает Катрин. Пит с воплем падает, едва не придавив Мэгз. Захрипев, он тщетно пытается подняться. — Пит! — Китнисс разворачивается, чтобы броситься к нему. — Финник! — Карла указывает на Пита. Финник в нерешительности смотрит на Мэгз, потом переводит взгляд на Пита. Он сможет взять только одного из них. Мэгз касается его плеча, прощаясь. Делает шаг к туману. Я умоляю Командора, и Плутарха, и всех остальных прекратить эту пытку. Но они глухи к мольбам. — Китнисс, помоги Финнику с Питом, не надо терять время! — говорит Карла и шипит: туман разъел кожу на ее боку. Нагнав Мэгз, она без лишних разговоров, игнорируя протесты, подхватывает ее и, приседая под тяжестью чужого тела, упрямо движется вперед. Китнисс почти волочет свою левую ногу: от яда тумана тело перестает слушаться. Запнувшись, она падает, летит вперед, увлекая за собой Пита и Финника. Последний остается лежать, распластавшись на земле. Китнисс же проваливается в воду и рычит, как раненая рысь. Вода окрашивается в серебристый, затем снова становится темной. Китнисс выдыхает и приподнимает Пита над поверхностью, чтобы он не задохнулся. — Что это? — спрашивает он, очевидно заметив, что боль отступила. — Не знаю. Надо спустить Финника. Где Карла и Мэгз? — Мы здесь, — сипло отвечает Карла. Опустив ноги в воду, она закусывает губу, давя крик. Медленно опускается ниже, пока не погружается с головой. Затем помогает Мэгз. Не смотрит в сторону вырывающегося из рук Китнисс и Пита Финника. — Что ж, мы все выжили, — резюмирует Пит. — Это было… сложно. — Не то слово, — с трудом произносит Финник, слегка дрожа. Сделав шаг, Китнисс замирает, а я отшатываюсь от неожиданности. Прямо в камеру смотрит клыкастая обезьяна. — Не двигайтесь, — предупреждает Китнисс. — Без резких движений. — Да эти уроды издеваются… — сквозь зубы говорит Карла. Обезьян становится все больше и больше. — От них так просто не убежать, да? — Пит кладет руку на рукоять короткого меча. Одна из обезьян распахивает пасть, и Финник молниеносно пронзает ее трезубцем. Другие переродки, заверещав, бросаются вперед. Китнисс стреляет из лука, сбивая одну обезьяну за другой. Финник и Пит рубят их, встав спина к спине. Карла рассекает воздух и тела тварей катаной, параллельно прикрывая Мэгз. Одна из обезьян подходит к Китнисс слишком близко и, раззявив пасть, пытается разодрать ей горло. Карла выставляет руку, и зубы впиваются ей в предплечье, разрывая кожу и мышцы. Китнисс стреляет в переродка, но другая тварь, воспользовавшись моментом, сбивает Мэгз и начинает рвать ее тело когтями и клыками. — Мэгз! — кричит Финник. Карла отрубает обезьяне голову, но слишком поздно. Мэгз беззвучно шевелит губами, а потом закрывает глаза. Вместо удара сердца гремит пушка. — Пит! Китнисс вскидывает лук, чтобы подстрелить одну из трех бросившихся на него обезьян. Из зарослей выскакивает морфлингистка и встает перед Питом, позволив переродку вцепиться себе в горло.       Остатки обезьян скрывают в лесу. Молния бьет в дерево. Решив проверить догадку, смотрю на часы. 4:00. Теперь у меня не остается сомнений в том, что каждый сектор запускается в определенный час. Арена — это циферблат, стрелки которого отсчитывают время до краха системы или до краха плана. Финник ласково гладит Мэгз по кудрявым волосам. Потом подходит к Карле, чтобы осмотреть ее рану. Ужасное кровавое месиво. Карла медленно шевелит почти не слушающимися пальцами. — Спасибо, — говорит Китнисс. — Обращайся. Только не слишком часто, а то руки мне еще пригодятся. Пит поднял хрипящую морфлингистку на руки. Небо начало светлеть, искусственное алое солнце поднималось из-за границы Арены. Они оказались в нескольких метрах от пляжа. Финник взял на руки тело Мэгз, не сумев бросить его в мутной воде. Вместо этого вместе с Питом он прошел по белому песку, прилипающему к мокрой одежде и положил Мэгз у самого края воды. Почти океан в Четвертом, она была достойна лучшей смерти. Она заслуживала спокойных последних дней, привычных стен и шума волн. А не всего того дерьма, через которое ее снова заставили пройти. Морфлингистка умирает через несколько минут. Розовый рассвет навсегда отпечатывается в глубине ее глаз, за закрывшимися веками. Оставив тела на воде, все отходят подальше, чтобы позволить планолетам забрать павших.       Утром безгласая передает Хеймитчу зеленую квадратную коробочку. Внутри лежат карманные часы на длинной цепочке. Хеймитч берет их в руки и на циферблате призрачно бликует сойка-пересмешница. Стрелки показывают 5:30.