Терновый венец

В этом мире нельзя не иметь врагов: это значит, что человек занимает какое-нибудь положение, и люди без врагов обыкновенно безличны.

      Эна       Я не могу сдержать рыдания в ответ на «мне очень жаль», сказанное Мэри. Она обнимает меня, чтобы успокоить, и не уходит, пока я оплакиваю своего неродившегося ребенка, мечты о нормальной жизни, свою семью, друзей и все, что успела потерять. Боль настолько сильная, что остается только раствориться в ней. Слезы постепенно высыхают, оставляя после себя резкие всхлипы и подрагивания. — Я знаю, — говорит Мэри. — Потерять ребенка очень больно, но по статистике три из пяти женщин в нашем дистрикте хотя бы раз переживали выкидыш. Это не конец. Ты молода, Эна. У тебя еще будут дети. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Место горя занимает злость. Капитолий забрал у меня годы жизни, забрал моего ребенка, а теперь хочет уничтожить то немногое, что осталось. Я не позволю ему сделать это. Ничего не хочу сильнее, чем увидеть Капитолий в огне. — Спасибо, Мэри. Я в порядке, — лгу я. — Я хочу уйти. — Нет-нет. Останься в палате хотя бы на эту ночь. А потом минимум неделю воздерживайся от физических нагрузок и дай себе отдохнуть. Это важно, Эна. Иногда нужно остановиться. Колкие слова вертятся на языке, но я проглатываю их. Мне тоже стоит помнить о том, кто мой настоящий враг. Это не Мэри. Убедившись, что я не собираюсь спорить, она уходит. Через несколько минут ее сменяет Хеймитч. — Прости, — говорю я. — Мне стоило лучше стараться. — О чем ты говоришь, золотце? Он опускается на стул возле койки. Глаза у него сухие и покрасневшие, брови сдвинуты. Приподнявшись на локте, другой рукой провожу по его лбу, разглаживая морщинки. Снова хочется плакать. — Мне нужно было лучше стараться, быть хорошей мамой. Я сделала недостаточно. Мне очень жаль. — Перестань, это не твоя вина. Не твоя, слышишь? — он внимательно смотрит на меня. — Я рассказывал тебе о своих сестрах? Я качаю головой, не в силах иначе выразить свое удивление. — Да, кроме Сида, у меня были еще и две сестрички-близняшки. Они родились совсем слабенькими, прожили всего несколько месяцев. Я не нахожу слов. Да и что говорить в таких случаях? Я не знаю. — Каждый раз глядя на сестер Доннер, я думал о том, какими бы выросли мои сестры. — Я так его хотела, — выдавливаю я и зажимаю рот рукой, чтобы заглушить всхлип. — Я очень… Голос срывается. В груди давит, царапает. Впиваюсь ногтями в запястье, оставляя красные следы на коже. Что угодно, лишь бы сделать вдох и не задохнуться. — Знаю. Знаю, золотце, я знаю, — Хеймитч притягивает меня к себе, гладит по волосам. — Я тоже. Но я обещаю, что когда все закончится… Нет. Я обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы все закончилось хорошо. Высвободившись, я отодвигаюсь на край узкой койки. Он не даст мне уйти, нарушив предписание Мэри. Он слишком переживает, и я не хочу его расстраивать. Часть меня хочет бежать, закрыться, оттолкнуть всех, погрузиться в бесконечное уныние. Но другая этого не позволяет, продолжает бороться. — Останешься со мной? — спрашиваю я. — Всегда, золотце. Он ложится рядом, прижимает меня к себе. В тепле его объятий я в этот раз не могу найти покоя. Долго лежу с приоткрытыми глазами, прислушиваясь к его дыханию. Разочарование во всем накрывает меня мощными волнами. Я словно маленькая лодка, которую бросает на рифы. Есть ли смысл грести? Или лучше разбить весло о риф и надеяться, что от него отколется хотя бы один маленький острый кусочек камня? — Я тоже тебе это обещаю, — говорю я тихо. — Все, что в моих силах.       Я все же проигрываю. Следующие четыре дня я игнорирую полученное расписание, ни с кем не говорю и вообще практически не существую. Иногда я заставляю себя ответить на вопросы Хеймитча, выдавить улыбку. Это получается у меня все реже. Знаю, ему тоже больно, он, как и я, потерял нашего ребенка. И, когда Хеймитч возвращается к делам, я начинаю на него злиться. Пропасть между нами становится больше, а мое молчание делает только хуже, но слова остаются беззвучными, губы с трудом размыкаются, я даю себе ненадолго провалиться в пучину отчаяния и бессильной злобы. Медленно, очень медленно я снова начинаю чувствовать этот мир. Во многом из-за того, что узнаю: Китнисс очнулась. Теперь ее можно навестить. Я к ней не иду. Не сейчас. Вместо этого я выхожу из комнаты и неспешно бреду по коридорам. Все в Тринадцатом живут по графику, обязательно выполняют свои задачи, не спорят, не задают лишние вопросы. Так они выживали здесь в самые темные времена. Нельзя пропускать приемы пищи и тренировки, нельзя мешать остальным, нельзя воровать, нельзя разжигать конфликты, нельзя являться к людям с признаками заболевания, нельзя употреблять спиртное и курить, нельзя бездельничать. Каждый здесь живет и трудится на благо всего общества. Мне тоже пора влиться во все это. Начинаю с того, что отправляюсь на тренировку. Она несложная: бег трусцой да растяжка. Сосредоточившись на дыхании, я мысленно подсчитываю потери. Мать, Адонис, Персефона и отец мертвы. Семья Шона мертва. Семья мэра мертва. Семья Пита мертва. Половина моих друзей и знакомых мертва, что уж там. Выжившие во время Игр: Китнисс, Джоанна, Финник и Цинна. Пит, Карла и Энорабия в плену Капитолия. Споткнувшись на ровном месте, чуть не падаю и решаю, что бега на сегодня хватит. Сделав растяжку для вида, ухожу из зала и иду в столовую. Подношу браслет к сканеру и получаю свою порцию еды, рассчитанную точно под потребности моего организма. Ни грамма излишков. Следую расписанию, вливаясь в человеческую массу, напоминающую скорее ряд муравьев или шестеренки в часовом механизме. Смотрю капитолийские новости, читаю возмущенные заголовки и призывы противостоять сумасшедшим бунтовщикам, ломающим систему. Прихожу на встречу кружка юных и не очень революционеров… В смысле на собрание по поводу плана дальнейших действий. Слушаю про всю эту пропаганду и про мятежи в дистриктах. Коин убедительна. Плутарх предлагает блистательные идеи, Хеймитч излучает волны скепсиса. Остальные, кажется, внимательно слушают. Мне тоже стоит, знаю. Когда все расходятся, я специально немного задерживаюсь. Коин поднимает на меня равнодушно-вопросительный взгляд. — Ты что-то хотела? — Да. Людей в дистрикте стало намного больше, поэтому я могла бы охотиться в лесу, чтобы с едой было попроще. К тому же Китнисс точно попросит о том же, когда ее выпустят из больничного крыла, сможете на мне настроить систему безопасности и все такое. Коин поднимает брови и скрещивает руки на груди. Пронзает меня взглядом. Неудивительно, что она может держать весь Тринадцатый железной рукой. — Ладно, — очень просто соглашается она. — Завтра тебе дадут пейджер и три часа. Задержишься — лишишься права выходить. У тебя будет сопровождение… Фрэнк, проследишь, чтобы с ней все было в порядке. Кивнув, я ухожу. А на следующий день поднимаюсь на поверхность. Вдыхаю ветер полной грудью, наслаждаюсь потрескиванием веток и камней под ногами. Лес. Не такой, как в Двенадцатом. Чужой, но гостеприимный на первый взгляд. Животные здесь не пуганные, я не собираюсь это сильно менять. Расставляю силки, прокручиваю в пальцах нож. Фрэнк идет чуть позади, молчит. Я за это благодарна: дает возможность забыть о чужом присутствии. Мимо пролетает бабочка с белыми крыльями, садится на пушистый желтый одуванчик. Невольно вспоминаю день, когда сама ехала на Арену. Поворачиваю голову, будто ожидая увидеть рядом Шона. Его здесь, конечно, нет. На обратном пути мы проверяем силки и находим трех зайцев. Кроме них у меня в руках две белки и глухарь. Очень успешно, превзошло все ожидания. — Я отнесу на кухню, — говорит Фрэнк, забирая добычу. Так проходят второй и третий дни. После очередной охоты я задумчиво иду по коридорам и осознаю, что забрела куда-то не туда. Нахмурившись, поворачиваюсь, чтобы уйти, но шорох в углу привлекает мое внимание. Я бесшумно подхожу ближе и удивленно смотрю на мальчишку, курящего в полумраке. От такого дерзкого нарушения правил становится смешно. — Эй, — окликаю я. Он испуганно дергается и прячет сигарету. От запаха дыма у меня начинает кружиться голова. — Вот дерьмо! Теперь мамке моей расскажешь? Я усмехаюсь. — Я даже не знаю, кто твоя мать. А что, она тебя больше пугает, чем Коин, к примеру? — Ну, Ма и отлупить может. А Коин че мне сделает? Я дергаю бровью. Резонно. Прислонившись к стене, рассматриваю его. Высокий, коротко стриженный. На вид не старше шестнадцати. — Сколько тебе лет? — спрашиваю я. — Пятнадцать. — И давно куришь? — Перед первой Жатвой начал, — ухмыляется он, расслабившись. Я постукиваю пяткой по полу, борясь с собой. А чего мне терять? — Сколько у тебя сигарет? — Несколько пачек. Я продавал их, так что успел прихватить немного. А что, интересуешься? Надо сказать «нет». — Да. Сколько стоит? — Тебе в два раза дешевле, красотка. Я щелкаю его по лбу, чтобы сбавил обороты, и протягиваю руку. Он вкладывает мне в ладонь пачку и берет деньги. Пальцы жжет от предвкушения. Не затягивая, достаю одну сигарету. Едкий дым прочищает разум, выкуривает лишние мысли. — Ладно… — Мэтт. — Мэтт. Бросай курить, — говорю я. — Типа так легко. — Не так уж сложно. Я сама бросала уже несколько раз. Он смеется и кашляет, подавившись дымом. Я хлопаю его по спине и собираюсь уходить. — Что будешь делать, когда сигареты кончатся? Здесь их не достать, — спрашиваю напоследок. — Ну не будем же мы тут вечно торчать. — Тогда не попадайся, — бросаю я. — Я в этом мастер, не переживай. Обернувшись через плечо, лукаво прищуриваюсь: — Ага, я вижу.       Мне становится немного легче. Я перебрасываюсь парой фраз с Джоанной и Финником, пальцы которого стерты в кровь: он без конца вяжет узлы на веревке, пытаясь справиться с постоянной тревогой. Наблюдаю за Мадлен и остальными. Эффи привыкает к новому обществу и к новой «моде». К ней почти возвращается бесконечный оптимизм. Я слушаю ее болтовню, и не замечаю, когда рядом с нашим столом появляется Арес. Все сразу умолкают, Ариадна скрещивает руки на груди и резко спрашивает: — Чего тебе? Арес игнорирует ее, сосредоточившись на мне. — Тебе лучше, — замечает он. Теперь я в этом сомневаюсь, но вскидываю бровь: — Не твоими молитвами. Он цокает, мотает головой, изображая оскорбленную невинность — Не делай из меня монстра, Эна. Я никогда не желал тебе чего-то плохого. Я хмыкаю, отворачиваюсь. Хочу, чтобы он ушел и не попадался мне на глаза. Ари переводит взгляд с него на меня, явно собираясь послать Ареса на три веселые буквы. Тот хватает меня за плечо и встряхивает. — Эй, я с тобой разговариваю! Вечно строишь из себя жертву, Энотера. Я сбрасываю с себя его руку и вскакиваю на ноги. Все во мне кипит, голос срывается на крик: — Чего ты пристал ко мне?! — Я просто хотел поддержать, несмотря на… — Поддержать?! — выплевываю я. — Да запихай ты свою поддержу себе в зад! Я не хочу видеть твое лицо и не хочу слышать твой голос. Меня от тебя тошнит. И чтобы ты знал: у тебя нет права в чем-то меня упрекать. Я всю жизнь свою положила, чтобы дать вам лучшее. И я позволяла вам плевать мне в лицо и в душу, давала вытирать об себя ноги, лишь бы вы были в порядке. Но этого больше не будет. Ни-ког-да. Запомни: если бы не я, ты бы сдох. И раз уж ты не можешь понять и осознать этого, то сделай милость и не попадайся мне на глаза. Не смей приближаться ко мне! Потому что клянусь, если ты скажешь еще хоть одно поганое слово, я затолкаю его тебе в глотку вместе с твоими зубами, тупой урод! Я тяжело дышу, меня трясет от напряжения. Медленно обвожу столовую взглядом и понимаю, что устроила шоу и, наверное, нарушила кучу правил. Дерьмо. — Воу! — восклицает Джоанна. Финник показывает большой палец, Энни прижимается к нему, глядя в пустоту и качая головой, Эффи шокированно хлопает ресницами, а Ари удовлетворенно откидывается на спинку стула. Арес же открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на берег. — Уйди с моей дороги, — шиплю я и, толкнув его плечом, ретируюсь из столовой. Захлопываю дверь и мечусь по комнате, как зверь в клетке. Руки начинают дрожать от гнева и злости. Один только вид Ареса вызывает во мне негодование. Ублюдок. Сукин сын. Вытащив одну сигарету и спрятав остальные, которых осталось не так уж и много, чиркаю спичкой. Прошло всего дня два. Надо притормозить, чтобы оттянуть времена, когда на меня обрушится никотиновая ломка. Ладно, позже подумаю об этом. Подношу сигарету к губам. Отлично. Мне этого безумно не хватало. Жаль, что здесь нет окна, которое можно было бы открыть. Табачный запах слишком навязчивый и въедливый, большой недостаток сигарет. Постепенно руки перестают дрожать, гнев успокаивается. Дверь открывается. Хеймитч стоит на пороге. Я поднимаю на него взгляд, выпуская дым. Он недовольно поджимает губы, морщится, складывает руки на груди. Если бы неодобрение было человеком, оно бы выглядело так. — Так и знал, — говорит он сухо. Я хмыкаю, и отвожу глаза. Надо быть с ним добрее, это же мой Хеймитч. Но не выходит. Я дергаю плечом и спрашиваю: — Что? — Что ты к этому придешь. Нам нужно поговорить, так не может продолжаться. Ты с каждым днем все больше отстраняешься. — Мне просто нужно немного тишины. — Ее тебе уже дали предостаточно. Нужно жить дальше, Эна. — Ах да, — перебиваю я. — Знаешь, ты отлично справляешься с этим. Может, тебе не так уж нужен был этот ребенок? Скажи, в глубине души ты испытал облегчение? Я выплевываю ядовитые слова, услышать которые он не заслуживал. Его лицо меняется, и я закрываю рот рукой. Лучше бы я и дальше молчала. — Ты так считаешь? — спрашивает Хеймитч хрипло. Я качаю головой. — Тебя это не бесит? Ты всегда рядом, находишь нужные слова, вытаскиваешь меня из ямы. А я — это я, — тихо произношу, делая очередную затяжку. Устала. Я не могу. Снова сдаюсь. И ненавижу себя за это. Хеймитч пересекает комнату большими шагами и выхватывает сигарету у меня из пальцев, потом бросает ее на пол и небрежно растаптывает, не осознавая ее ценности. Приподнимает мой подбородок, требовательно глядя мне в глаза. — Хватит заниматься саморазрушением. — Снова спасешь меня? — фыркаю я. — Надеюсь, это еще один из моих многочисленных талантов. Его пальцы слегка сжимают мое горло. Глаза сердито сверкают. Наклонившись, он целует меня. В этот раз грубо и требовательно. Я не сопротивляюсь. Сминаю ткань его футболки, кусаю его губы. Позволяю гневу, боли и разочарованию найти выход в этом болезненном поцелуе. Дыхание сбивается, смешивается с его. Его руки скользят по моему телу вниз, и я упираюсь ладонью ему в грудь. — Если ищешь оставшиеся сигареты, то они не при мне. Хеймитч тянет меня за волосы, заставляя откинуть голову, и проводит языком по моему горлу, касается губами уха и обжигает кожу шепотом: — Отдашь сама, золотце, или мне придется все здесь перевернуть? Я сердито поджимаю губы, глядя ему в глаза. Мы сражаемся так несколько секунд, пока я не сдаюсь. Вообще-то он прав, а я веду себя как ребенок, и все же меня это злит. Оттолкнув его, достаю пачку из тайника и швыряю ему в лицо, но он ловит ее и хватает меня за руку, не давая уйти, притягивая ближе. — Вот и умница. Я вздрагиваю, когда он прижимает меня лицом к стене. Проводит пальцами по моей спине, через ткань одежды очерчивая позвонки, прижимается, придавливая своим весом. — Сейчас не время для этого, — говорит он мне на ухо. — Абсолютно точно нет, — отвечаю я. — Мне остановиться? — Нет, нет, только не это. Нам обоим это необходимо. Мы оба тяжело дышим, и я ахаю, когда Хеймитч дергает собачку, расстегивая молнию на моем комбинезоне. Быстро, резко освобождает от мешающей одежды. Пряжка его ремня издает громкий щелкающий звук. Мы даже не раздеваемся полностью, не тратим время. Я хочу обернуться, но Хеймитч бесцеремонно прижимает меня обратно к стене. Коленом раздвигает мои ноги и плавно входит, замирает, давая мне несколько секунд. Следующие толчки глубокие, грубые, жесткие. Я кусаю губы, сдерживая стоны, а пальцы беспомощно скользят по слишком гладкой стене. Подаюсь бедрами ему навстречу, еще больше ускоряя темп, чтобы не думать ни о чем, кроме растекающегося под кожей жара. Болезненное удовольствие, короткое мгновение освобождения. Пальцы Хеймитча ложатся мне между ног, круговыми движениями проходятся по клитору. Я вскрикиваю от остроты ощущений, ноги подкашиваются. — Тише, золотце, не шуми, — шепчет Хеймитч, но я едва могу разобрать слова. Еще пара мгновений, и меня накрывает оргазм. Я сипло выдыхаю его имя, прижимая ладони к стене. Хеймитч делает несколько последних толчков и наваливается на меня своим весом. Мы дышим в унисон. Мое тело дрожит, мокрая футболка липнет к коже.        — Все хорошо? — спрашивает Хеймитч, теперь нежнее гладя мой бок и целуя в висок. — Да, — отвечаю я. Он отстраняется, чтобы мы могли поправить одежду и привести себя в порядок. Закончив, я поднимаю на него осторожный, неловкий взгляд. Потом крепко обнимаю за шею, утыкаюсь носом ему в грудь. — Прости, мне не стоило так говорить. Его ладони ложатся мне на лопатки, мягко согревая. Он не отвечает, но позволяет мне стоять так столько, сколько нужно.       Утром я решаю, что тянуть больше нельзя. Мне нужно навестить Китнисс и во всем разобраться. В больничном крыле я сталкиваюсь с Моной. Она бледнее обычного и очень взвинчена. — Ты к ней? — сразу спрашивает Мона. — Поможешь ее найти. — Что? — переспрашиваю я, но она уже тянет меня за собой. Мы заглядываем в палаты и в служебные помещения, но Китнисс нигде нет. От меня не особенно много толку, я вообще не ориентируюсь в этих коридорах. К Моне подходит охранник и коротко сообщает: — Она добралась до подвала, где проложены водопроводные трубы. Мы сейчас ее достанем. — Достанете? — спрашиваю я. — Да, усыпим и вернем в палату, — отвечает он после недолгой паузы. — Я могу сначала поговорить с ней? Он вопросительно смотрит на Мону, та кивает. — Да, это лучше, чем снова использовать снотворное. Сказав следовать за ним, охранник провожает меня ко входу в подвал. Сам остается у двери и предупреждает, что у нас пять минут. Я выторговываю десять. Иду вперед по темноте, освещая путь бледным фонарем, вдыхая противный запах влажности. Шаги эхом отражаются от стен. Китнисс сидит на полу, зажав уши руками, и шепчет: — Меня зовут Китнисс Эвердин… Я родилась в Дистрикте 12… Я… — Эй, — осторожно зову я, прерывая ее. Китнисс поднимает голову и испуганно смотрит на меня, потом отползает подальше, ощетинивается, как еж. — Убирайся! — Все хорошо, солнышко. Что ты здесь делаешь? — ласково спрашиваю я. — Убирайся, стерва! — шипит она. — Проваливай! Я выпрямляюсь, глядя на нее сверху-вниз. Не показываю, что ее слова проходят ножом по моему сердцу. Я заслужила это. Теперь надо заслужить прощение. — Я никуда не уйду, пока мы не поговорим, — твердо отвечаю я. — У тебя есть право злиться. — Ну спасибо, что признала это. Но я не злюсь, Эна, я тебя ненавижу. Из-за тебя Пит у Сноу, ты лгала мне, скрывала правду и при этом говорила о том, как я важна для тебя, — говорит Китнисс. — Знаю. Я хотела тебя защитить. И других тоже. И себя. Посмотри на мир, в котором мы живем. Нас убивают, словно зверей, морят голодом, истязают десятилетиями. Думаешь, в этом мире можно обрести счастье? — Так ты хочешь, чтобы ценой моей жизни и жизни Пита я купила счастье Панему? — спрашивает она. — Нет, я этого не хочу. Я опускаюсь на пол рядом с ней, обнимаю колени руками. Думаю о Пите и Карле, обо всех погибших. Какая высокая цена за то, что должно было принадлежать нам с рождения. — Мы все потеряли кого-то. Кто-то потерял всех. Поверь, Китнисс, я никогда не желала, чтобы ты стала символом революции. Я никогда не хотела, чтобы тебя использовали в качестве пешки. Мне жаль. Ты можешь отказаться от этой роли, но, если согласишься, потребуешь все, что хочешь. Они пойдут тебе навстречу, потому что нуждаются в тебе. Потребуй вернуть Пита. Мои слова действуют, она долго молчит, и я начинаю беспокоиться о времени. Десять минут — не так уж долго. — Что Сноу с ним делает? Ничего хорошего. — Я не знаю. Но я сделаю все, чтобы исправить свою ошибку. Я обещаю. — Как я могу тебе верить? — бросает она. — Пока никак. Но дай мне шанс. Я жду ее ответа с надеждой и колотящимся сердцем. — Я тебя не прощаю, Эна. Но я доверюсь тебе снова, потому что… ты нужна мне, хотя я ненавижу тебя всей душой, — сухо говорит она. — И себя ненавижу за то, что скучаю по тебе. Я протягиваю руку, но не касаюсь ее. Китнисс колеблется, прежде чем сжать мою ладонь. — Спасибо, — тихо произношу я. — Мне жаль твою семью. И ребенка. Я сглатываю горечь и говорю, несмотря на сдавленное горло: — Я не хотела, чтобы он увидел Игры. Не увидит. — Мисс Эвердин! Мисс Калат! Время вышло, вам нельзя здесь находиться. Я безмолвно даю ей обещание еще раз. Китнисс кивает. Мы идем к выходу, чтобы теперь по-настоящему ввязаться в Игру.