Терновый венец

Бояться никого и никогда не надо. Когда кого-то боишься, то происходит это от того, что ты допустил, чтобы этот кто-то имел власть над тобой.

      Цинна       Ногти ломаются о бетонный пол, когда пальцы судорожно начинают скрести его, чтобы вытеснить всепоглощающую боль. Дыхание прерывистое, со свистом. Изо рта, в котором осталось всего несколько зубов, тонкой струйкой вытекает кровь. Все кости в ладони сломаны — не надо было использовать руки «во зло». Мир холодной серой камеры кажется узким из-за заплывших и почти не открывающихся глаз. Я знал, на что шел. Я знал, что не увижу конец Игр. Знал, что смерть будет долгой и мучительной. Не такая высокая цена за жизнь остальных. Я поставил на Китнисс все, что у меня было. Как и обещал. «Двадцать два. Двадцать два. Двадцать два.» Язык беззвучно ворочается во рту, перекатывая металлический вкус крови и отсчитывая секунды. Они тянутся медленно, тысячи крошечных секунд, иглами впивающихся в кожу. Мне мерещится скрип двери. В первый день я еще вскакивал от этого звука. Но двое суток спустя не могу пошевелиться. Все тихо. Показалось. Это повторяется снова и снова. Пока из галлюцинаций не врывается в реальный мир. Я слышу грохот шагов, нарочито громких. Вижу перед собой белые ботинки миротворца. — Подъем! — говорит он мне. Я не двигаюсь с места. Подошва ботинка врезается мне в лицо, вырывая из груди хриплый стон. На белизне обуви теперь красные брызги. Нагнувшись, он хватает меня за шкирку. Острие сломанных ребер впивается в легкие. Я снова хриплю. — Заткнись! Миротворец тащит меня по коридору. Я едва успеваю перебирать ногами, чтобы немного приподняться и облегчить мучения. О гордости уже не думаю. Мы оказываемся в маленькой бетонной комнатке. На стене я вижу темные кровавые разводы. Животный страх встает в горле. Я пытаюсь шагнуть назад, но миротворец швыряет меня вперед. Потом снова поднимает, прислоняет к стене. — Стой смирно! Мне не доплачивают за индивидуальную казнь. Возиться с тобой не собираюсь. Я пытаюсь не съезжать на пол. Не хочу получить еще несколько раз и оттянуть неизбежное. Обреченно смотрю, как он передергивает затвор. — Последнее слово? — спрашивает он. — А хер я на твое последнее слово клал, недоносок. Его лающий смех эхом отражается в моей голове, вызывая тошноту. Он вскидывает автомат и стреляет. Боль пронзает плечо. Перед глазами — кровавая вспышка. Крик не вырывается из пересохшего рта. Я валюсь на пол, захлебываясь воздухом, который едва могу вдыхать. — Не дергайся ты! — приказывает он и, подойдя ближе, бьет меня автоматом по голове, выключая.       Я открываю глаза, не соображая, куда попал. Меня потряхивает. Адский лифт едет вниз? До слуха долетают сигналы автомобилей. В аду ездят машины? Проходит какое-то время, прежде чем я понимаю, что на голове у меня черный мешок. А сам я в каком-то фургоне. Пытаюсь пошевелиться, но не могу. Плечо горит огнем, как и все остальное, впрочем. Пытаюсь хоть что-то разглядеть через ткань, но вокруг одна лишь темнота. Остается ждать. И я жду. Фургон начинает тормозить. Я напрягаюсь, обращаюсь в слух. Хлопает водительская дверь. Затем отъезжает ведущая в кузов. — Оклемался наконец? — спрашивает все тот же миротворец. — Отлично, не хотелось бы, чтоб ты сдох раньше времени. Он вытаскивает меня на улицу. Босыми ногами я ощущаю острые мелкие камни. От нервов начинает потряхивать. Что происходит? Что произойдет? Мне чудится запах сигаретного дыма. А может, миротворец рядом закурил. Раздается лязг ворот, слышатся чужие шаги. — Ты поздно, — говорит непонятный голос. — Не так просто было все устроить. Мне обещали деньги. — Все верно. Покажи ему. Кто-то расстегивает молнию. Миротворец присвистывает. — Отлично, можно не пересчитывать? — Как знаешь, — отвечает голос. — Но тут все как договаривались. Кажется, он берет сумку и отходит. Медленно, осторожно. От звука выстрела я вздрагиваю. Сзади падает тело. — Прибери здесь, — приказывает голос. — А этого внутрь. Меня поднимают, теперь уже аккуратнее. Вскоре я ощущаю под собой жесткую кровать. Кто-то снимает с меня маску. Человек, склонившийся надо мной, сам скрывает свое лицо и искажает голос. Я не успеваю ничего спросить, потому что он машет кому-то. Ко мне подходит другой человек в перчатках и медицинской маске и начинает осматривать.       Следующей ночью мы переезжаем. Лидер завязывает мне глаза и доводит до машины. Я чувствую себя немного лучше. По большей части благодаря обезболивающему. Едем в тишине, и я понятия не имею, сколько нас в салоне. Дорога длится бесконечно, шорох шин звучит как колыбельная, но напряжение не дает задремать. За целый день я не получил ни одного ответа. Даже не услышал ни одного слова, обращенного лично мне. Когда машина останавливается, меня берут под руки и провожают до места. Я стараюсь прислушиваться, запоминать повороты и считать ступени, хотя осознаю — гиблое дело. Без зрения это слишком сложно. Мне развязывают глаза и оставляют в одиночестве в маленьком закутке, пропахшем сыростью. Я не жалуюсь, приваливаюсь к стене. Шаги вырывают меня из полусна. Передо мной оказывается лидер. Фигура у него внушительная, плечи широкие, ноги расставлены для устойчивости. Я даже не могу понять, мужчина передо мной или женщина. — Ты в безопасности, — произносит искаженный голос. — Здесь есть правила, их нужно соблюдать. Не выходить без разрешения и не задавать вопросов. Если хочешь жить, разумеется. — Кто ты? — спрашиваю я. — Никаких вопросов, — резко обрывает он и уходит. Через несколько минут меня навещает врач, чтобы поменять пропитавшиеся кровью бинты.       За дни, проведенные с этими людьми, я узнаю лишь, что они называют себя «КОРД». Без понятия, что это значит. Никто из них не называет своих имен, никто не показывает лиц. У лидера есть заместитель, в группе установлена строгая иерархия, все приказы выполняются беспрекословно. Со мной теперь говорят на отвлеченные темы. Иногда в общей комнате включают старый телевизор с помехами. Звука нет. Показывают Игры, и я жадно вглядываюсь в лица выживших, среди которых есть Китнисс и Пит. Наша… квартира расположена под землей. Здесь мрачно, холодно и сыро. Благодать по сравнению с клетками в Капитолии. Раны медленно затягиваются, и за это я благодарен. Я осторожно говорю с безликими людьми, мы не обсуждаем ничего опасного, ничего личного. Разговоры ни о чем. И я не обижаюсь и не злюсь на их недоверие. Если нас поймают, ничего не скажет тот, кто ничего не знает. Пройдя через пытки, я прекрасно понимаю, как сложно молчать в ожидании очередного, куда более сильного удара. А в том, что все они вне закона, у меня нет сомнений.       Через недели две мне снова завязывают глаза. Я покорно позволяю себя увести. Мы садимся в машину и едем в уже привычной тишине. Сейчас я знаю, что нас четверо. Спустя долгое время, возможно, несколько часов мне сложно сдерживать рвущиеся вопросы. Куда мы едем? Что случилось? Чего мне ждать? Повязка давит на глаза и на нервы. Лишенный зрения, я уязвим. Уже в который раз за эти дни. Несколько раз мы пересаживаемся в другие машины. Иногда делаем привал, едим и спим. Я теряю счет времени. — Может, стоит развязать? — спрашивает один из сопровождающих. Во мне вспыхивает надежда. — Излишняя жалость до добра не доводит, — отрезает лидер. Да чтоб вас.       Так проходит еще какое-то время. И вот наконец опостылевшую повязку снимают с глаз. Дневной свет ослепляет, к глазам подступают слезы от радости, но я не даю им пролиться. За эти недели во мне что-то надломилось. Я ощущаю сильнейшую слабость и острый страх. Но все же я жив, что странно. Я много думал об этом. Кто заплатил миротворцу за меня? Кто спас мою жизнь? Зачем? Едва ли это был Командор или кто-то столь же высоко стоящий. Слишком много рисков и возни с кем-то стоящим так мало. Я смотрю на людей вокруг меня. Они снимают маски и я впервые вижу их лица. Вглядываюсь в их черты, испытывая облегчение. Теперь я могу нормально дышать. — Ну, приятно познакомиться, — говорит один из них. — Я Маркус. — Джейн, — говорит девушка. — Добро пожаловать в «Корд». Через пять минут мы въедем в Тринадцатый, — говорит лидер и снимает маску. Я не отшатываюсь и скрываю шок, увидев ее исполосованное шрамами лицо и отсутствующий глаз. — Зови меня Мадлен, Цинна.