Терновый венец

      Ибо Господь, кого любит, того наказывает.

      Хеймитч       Пит, Карла и Энорабия одеты в белое. Ровно как и президент Сноу, рядом с троном которого они стоят. Прямые, неподвижные, словно каменные статуи. На фоне — серебристый герб Панема. Бити устраивается за панелью управления и возится с кнопками. — Никогда мы не были так едины, — твердо говорит Сноу низким голосом. — Потому что сейчас больше, чем когда-либо, Панем говорит одним голосом. Капитолий и Дистрикты объединены солидарностью. Вместе… По экрану идут помехи, голос Сноу переходит в механический хрип, а потом Бити говорит в микрофон: — Сойка-пересмешница живет. И трансляция обрывается. Коин стоит со скрещенными на груди руками и наблюдает за Китнисс. Капитолий сделал свой ход как раз вовремя, чтобы побудить сойку к действиям. Теперь в глазах Китнисс загорается слабый огонек решимости. Гейл касается ее плеча, поддерживая и в то же время напоминая, что он рядом и на него стоит обратить внимание. Я закатываю глаза. Этот парень слишком много на себя берет. Пусть он и был полезен и успел стать чуть ли не правой рукой Коин, ему стоит остыть и придержать коней. — Пит выглядит нормально, — тихо говорит Китнисс и смотрит на нас с надеждой. Я молчу. Капитолийцы умеют пытать так, чтобы не оставалось следов. Но сообщать ей об этом не нужно. Китнисс переводит взгляд на Эну, тишина ее не устраивает. — Они бы не стали сильно над ним издеваться… в первое время, — отвечает Эна. — В первое время? — Сначала они будут убеждать всех в добрых намерениях Капитолия и в том, что победители готовы сотрудничать, — встревает Плутарх. — Поэтому в первое время они будут в порядке. В относительном. Но этого никто не произносит. — Да вы издеваетесь?! — восклицает Джоанна. — Надо их вытащить, мать вашу! На лице Коин появляется тень довольства. Она ничего не говорит, не напоминает Китнисс о том, чего от нее ждут. Но ее многозначительные взгляды и молчание создают достаточно давления. — Их всего трое, а на кону жизни тысяч, — голос Коин холодный и равнодушный. Я замечаю, как Командор сжимает руки в кулаки. Удивительно, что его так волнует судьба Пита, Карлы и Энорабии. Или то, что его мнение практически ничего не значит здесь? Траян удерживает за локоть готовую взорваться Джоанну, и она с раздражением сбрасывает его пальцы и, отпихнув, уходит из комнаты, хлопнув дверью. — Что ж, я предупреждала. Это будет тяжело и болезненно, но других вариантов нет. Такова цена за свободу, — говорит Коин. — И каждый должен осознать это и то, как дорого придется заплатить за бездействие. Китнисс хмурится, поняв, что это в первую очередь относится к ней. Она бездействует и сомневается, не желая принимать навязанную роль. — Я хочу увидеть Двенадцатый. Можно? — спрашивает она. Коин сдержанно улыбается. Она определенно ожидала, когда у Китнисс появится это желание. Выдержав паузу, она кивает. — Да, я выделю тебе сопровождение.       Сопровождение — это я, Эна, Гейл, Боггс, глава отдела безопасности и телохранитель Китнисс, несколько военных и Крессида со своей командой. Последние нагружены камерами и техникой, чтобы снять небольшой репортаж. Все вместе мы входим в планолет и отправляемся к руинам нашего дома. Мы выходим на окраине дистрикта, разделяемся и продвигаемся по разрушенным улицам. Кое-где торчат обломки зданий, воздух пахнет пылью и жарой. Мухи с жужжанием пролетают мимо, и я знаю, что лучше не смотреть туда, где их особенно много. — Они все уничтожили, — говорит Эна. Ее взгляд скользит по камням и обгорелому дереву, по искореженным и изуродованным телам. Прошло уже слишком много времени, чтобы трупы можно было опознать, но она все равно всматривается в останки, ища мать, брата и сестру. Сколько из наших знакомых мы видели в толпе спасшихся? Сколько лиц так и не смогли отыскать? Сейчас не время подсчитывать потери, у нас будет целая жизнь, чтобы горевать. Но сперва ее нужно отвоевать. Мы доходим до Деревни Победителей, которая стоит нетронутая. Безмолвное напоминание о власти Капитолия, об Играх, о том, как мало значит наша жизнь. Если мы проиграем, эти дома снова будут готовы принимать победителей. И после нашего поражения жизнь станет еще хуже. По крайней мере, меня убьют до того, как я это увижу. Надеюсь. Я вхожу в свой дом, который так и не стал ощущать своим за все проведенные здесь годы. Оборачиваюсь к Эне, но она, махнув мне, убегает к своему, где практически не жила, но где остались вещи ее родных. Я прохожу по пустым комнатам, стираю ладонью пыль со стола. Без включенного света помещение кажется мрачным и серым. Четвертая ступенька на лестнице привычно скрипит. Я достаю из нижнего ящика фотографию мамы и Сида. Если Рай существует, то там ли они и мои сестры? И там ли мой ребенок? Замечаю фото Ленор с гусем и невольно протягиваю руку, чтобы коснуться изображения, но тут же одергиваю себя. Несмотря на все, что было, теперь ее нельзя взять в свое настоящее и будущее. Там есть место только для Эны. Ленор останется лишь воспоминанием. Прячу снимок мамы и Сида в карман и оглядываюсь. Забавно прожить столько лет, но не обрести никаких ценных вещей, кроме одной старой фотографии. Я впервые понимаю, что у меня нет ни одного фото с Эной. Раньше я не придавал этому значения, но теперь мысль об этом вызывает неприятный холодок. Я жду ее на улице, решив не тревожить и дать спокойно осмотреть дом и попрощаться с семьей. Она выходит с небольшой сумкой и устало улыбается мне. — Все нормально, золотце? — Да, а у тебя? — Подумал, что нам нужно наконец пожениться и сделать кучу фотографий. Она поднимает брови и смеется, а потом кладет руки мне на плечи и внимательно смотрит в глаза. — Раз так хочешь стать моим мужем, то переживи все это дерьмо. Поженимся, когда это закончится. — Я обещаю, а ты? — Обещаю. Я наклоняюсь и крепко целую ее в губы, скрепляя наши слова. Взявшись за руки, мы идем к Луговине — месту сбора. И встречаемся с Китнисс и Гейлом. Сумка Китнисс набита битком и шевелится. Я с подозрением смотрю на нее, но ни о чем не спрашиваю. Замечу в планолете, когда пути назад уже не будет. Эна, судя по выражению лица, принимает такое же решение. Она молча обнимает Китнисс, и та утыкается носом в грубую ткань ее комбинезона. Без слез они оплакивают свои потери. — Это ужасно, — говорит Китнисс. — Я видела их. Они погибли из-за нас. — Это не так, — Эна поджимает губы. — Они погибли, потому что мы слишком долго ждали, позволяли Капитолию уничтожать нас, как овец для заклания. Мы отдавали своих детей и своих друзей каждый год и каждый день. Мы отдавали себя, в надежде защитить тех, кто теперь лежит под обломками. — Не мы сбросили бомбы, — добавляет Гейл. — Но придет день, когда Капитолий будет стерт нами с лица земли, тогда они узнают, каково это. — Жестокость порождает жестокость, парень, — замечаю я. — Они принесли достаточно жестокости, наш черед. Я не спорю, но думаю, что Пит не захотел бы бомбить жителей Капитолия. Сколько же херни ждет его по возвращении… Я сжимаю кулаки. Надо было предупредить его, мы должны были его забрать. Мы снова проходим мимо обломков и пепелища. Мимо пробегает тощая собака. Заскулив при виде нас, она уносится прочь. Дистрикт, полный призраков.       Крессида подходит к Китнисс и просит рассказать что-нибудь о Двенадцатом. Поллукс и Кастор снова включают камеры. Китнисс сперва неловко молчит, потом начинает говорить об охоте, о Котле. Лучшие части ее жизни, которые забрали и растоптали. К ней присоединяется Гейл и дополняет рассказ. Мы идем по Луговине, проходим мимо колоды, где всегда хранили оружие. Наклонившись к ней, я достаю топор. Ножей Эны нет, но он лежит на дне, завернутый в старую тряпку. Без должной заботы лезвие начало ржаветь. Проведя по нему пальцем, на мгновение возвращаюсь в прежние времена, которые ушли безвозвратно. И мне становится жаль нас тогдашних. Наверное, в нас было побольше надежды и наивности. Мы бы не выжили сейчас. Топор и фотография. Вот они, мостики, ведущие к утраченному миру. Я забираю их с собой в новую жизнь. Мы садимся на поляне. Сойки-пересмешницы насвистывают свои песни, и Поллукс смотрит на них с нескрываемым интересом. Он никогда не говорит, сначала я думал, что он просто не хочет, но, заметив, как двигается его челюсть при глотании, понял: безгласый. За какие грехи его лишили языка? Очевидно, эту тайну я не узнаю. Китнисс упоминает, что сойки-пересмешницы способны повторить любую мелодию, если она им понравится, и он жестом просит ее спеть. Ее голос такой же чарующий, как и у Лукаса. Птицы умолкают, чтобы послушать, а камеры ловят каждый звук, каждое движение.

— Не жди, не жди.

Путь тебя ведет

К дубу, где в петле

Убийца мертвый ждет.

Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.

Под дубом в полночь встретимся с тобой.

Не жди, не жди,

К дубу приходи.

Где мертвец кричал:

«Милая, беги!»

Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.

Под дубом в полночь встретимся с тобой.

Не жди, не жди,

Приходи скорей

К дубу, где мертвец

Звал на бунт людей.

Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.

Под дубом в полночь встретимся с тобой.

Не жди, не жди.

Поскорей иди

К дубу, люди там

Кричали: «Победим!».

Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.

Под дубом в полночь встретимся с тобой.

Не жди, не жди,

Дуб тебя ждет там.

Ты сплети петлю,

Дай молчать устам.

Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.

Под дубом в полночь встретимся с тобой.

Не жди, не жди,

К дубу приходи.

Где та «милая»

На петле висит.

Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.

Под дубом в полночь встретимся с тобой.

Поллукс поднимает глаза к небу, чтобы не дать пролиться слезам. Сойки повторяют мелодию на свой лад, и она, словно печальное эхо, разносится по лесу. — Отличные кадры, — говорит Крессида. — Пора отправляться.       В планолете каждому из нас есть о чем подумать. Эна садится рядом с Китнисс и, посмотрев на ее снова ожившую сумку, качает головой. — Ты кота нашла? — спрашивает она. — Да, Прим будет рада, — кивает Китнисс. — А вот Коин вряд ли. — Она разрешит его оставить и пойдет еще на некоторые уступки. Все-таки я Сойка-пересмешница. В ее взгляде столько твердой решимости, что я осознаю: она больше не ребенок. Теперь она символ революции.       Вечером следующего дня Капитолий снова выходит в эфир, когда Тринадцатый ужинает в столовой. Звон приборов тут же затихает. Пит и Карла сидят в креслах напротив Цезаря, который сегодня натянул маску серьезности и скорби. Он коротко говорит об ужасной ситуации, о сумасшедших бунтовщиках. — Карла, расскажи, что ты думаешь об этом? Она садится ровнее и качает головой. — Цезарь, ты меня знаешь. Я считаю, что действия Китнисс Эвердин, которую называют Сойкой… Мне сложно поверить в то, что она сама в здравом уме и без принуждения пошла на такой глупый и непродуманный шаг. — Ты полагаешь, ее принудили? — Я практически в этом уверена. В любом случае они ничего не добьются. Мы живем в мире только благодаря выстроенной годами системе и четкому руководству. А действия этих… — она презрительно кривится, — повстанцев нерешительные и неорганизованные. И, чтобы остановить это, мы должны выступить единым фронтом. Жители Панема! — Карла поднимает взгляд и смотрит прямо в камеру. — Объединяйтесь! Вспомните, кто ваш настоящий враг! Лицо Цезаря вытягивается, но он быстро скрывает замешательство. Согласно кивает, одобрительно хмыкнув. Люди из Тринадцатого возмущенно переговариваются, называют ее капитолийской шкурой. — Пит, а ты что скажешь? Считаешь ли ты, что Китнисс вынудили? — Определенно. Она никогда бы так не поступила. Китнисс, если ты меня слышишь, прошу, остановись. Не дай им использовать тебя, поступи правильно. Вернись ко мне. Я тебя люблю. Кто-то вскакивает с места, поднимается шум. Люди просто в бешенстве. — Трус! — выплевывает Гейл. — Не говори так! — одергивает его Китнисс. — Это тот же Пит, который закрыл тебя собой у позорного столба. — Того Пита нет. Этого я не знаю. Я бы никогда не сделал так. Даже под пытками! Последние слова он выкрикивает под одобрительно-недовольный гул зала. Китнисс беспомощно оглядывается, но никто здесь больше не испытывает симпатии к Питу и Карле.