Терновый венец

      Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила. Так что заседание не состоится.

      Эна       Автомат в моих руках весит чуть больше четырех килограммов. Каждый выстрел грохочет в моих ушах, но я больше не вздрагиваю от этого резкого звука. Снова стреляю и попадаю точно в центр мишени. Ариадна одобрительно присвистывает и садится на пол у серой стены. Кажется, ей жизнь в Тринадцатом по душе. Ей по вкусу армейская одежда и эти бесконечные тренировки и выстроенные шеренги. И еще больше ей нравится дух ярости и злобы, раздувающий революционный костер все сильнее. — Что-то ты приуныла, — замечает она. — И, кстати говоря, ты опаздываешь. — Уже опоздала, — поправляю я равнодушно. Вообще-то сейчас надо бы присутствовать на съемках пропаганды в павильоне, но от одной мысли, что придется туда идти, к горлу подступает тошнота. Все неправильно. Мы делаем не то. А может, то, но в этом я участвовать не хочу. И все-таки выбора нет. Положив автомат на место, я киваю Ариадне. Она поднимается и бодро идет к выходу. — Слушай, ты слишком переживаешь. Она уже не ребенок, она справится, — говорит Ари, когда мы идем по коридору. — Я в этом не сомневаюсь. — Тогда в чем дело? Я молчу несколько мгновений. Ари выжидательно приподнимает бровь, чувствует мое недоверие, настороженность. Я ей верю, правда. Но некоторые мысли лучше оставлять при себе. Особенно когда идешь по этим узким лестницам в этом странном дистрикте. — Нам стоит поторопиться, — произношу я вместо ответа. Чтобы добраться до съемочной группы, приходится пройти по темным техническим коридорам. — Жители Панема, мы сражаемся, мы хотим утолить жажду справедливости! — бодро, даже слишком, говорит Китнисс. Я останавливаюсь как вкопанная, и Ари врезается в меня, недовольно ворчит. Хочется развернуться и уйти. Какой ужас. Раздаются мерные хлопки, и я уже знаю, чей голос услышу. — Вот так, друзья мои, и умирает революция. Хеймитч. Мы выходим ко всем, и он оборачивается ко мне, усмехается. Китнисс с дурацкой палкой, обдуваемая вентиляторами, явно чувствует себя не в своей тарелке. Плутарх же выглядит крайне недовольным, раздосадованным. Тем не менее он хлопает в ладоши и просит всех прийти в зал совещаний через час. — Все плохо? — спрашивает Китнисс, спустившись к нам. — У капитолийцев есть все шансы умереть от смеха, — отвечает Хеймитч. Я толкаю его в плечо. — Ты не согласна, золотце? Не обманывай. Я видел твое лицо. — Ничего ты не видел, — морщусь я. — Не сомневайся. Китнисс опускает взгляд, очевидно, очень расстроенная. Цинна ласково касается ее спины. Его пальцы до сих пор дрожат, иногда их сводит сильной судорогой, и я не знаю, сможет ли он однажды снова стать дизайнером. — Все нормально. Выглядела ты просто великолепно, — говорит он. Китнисс слабо улыбается в ответ на это утешение.       Через час ролик готов к просмотру. Мы занимаем места, и свет приглушают. Остается только голубоватое свечение экрана. Громкая музыка заполняет пространство. Сойка-пересмешница поднимается с колен и поднимает знамя, произнося свою безобразно-пафосную речь. На заднем фоне стоят нарисованные люди и пролетают планолеты. Красный дым и поддерживающий гул бойцов — все это просто нелепо. Китнисс ниже сползает на стуле, укрываясь от этого позора. Все сидят тихо до тех пор, пока Джоанна не начинает смеяться. — О да, — говорит она. — После такого все на коленях поползут к Сноу и будут проситься обратно. Коин бросает на нее сердито-презрительный взгляд, и Траян пинает стул Джоанны под столом, но это помогает очень слабо. — Ладно, — Хеймитч встает и берет маркер. Все внимание сразу обращается на него. Встав возле доски, он оборачивается к остальным. — Дамы и господа, давайте подумаем, в какие именно моменты Китнисс зажгла в ваших сердцах искру, — произносит он. — Когда вызвалась вместо сестры, — отвечает Крессида. Хеймитч записывает это на доске. Маркер скрипит, когда он надавливает на него, выводя немного неровные, острые буквы. — Когда положила цветы к телу Руты, — добавляет Цинна. — И когда нашла Пита на Арене, — говорит Эффи. — Когда спела колыбельную. — Когда пела про висельника. — Когда закрыла собой Гейла, — произношу я. — Когда прекратила мучения парня из Второго на первых Играх, — это уже Финник. — Когда притащила кота для своей сестры, — в голосе Джоанны слышится легкое раздражение. Хеймитч дописывает слово «кот» и поворачивается ко всем с торжествующим видом. — Что общего у всего этого? Во всех этих случаях Китнисс действовала по собственной воле, она была самой собой. Ей не нужны написанные тексты, лучшие слова приходят ей в голову в моменты, когда она видит несправедливость и чужую боль. — Предлагаете отправить ее на бойню? — спрашивает Коин. Повисает молчание. Плутарх тихо что-то говорит Командору, тот кивает и произносит громче: — Можно было бы снять сюжет в Восьмом, он сильно пострадал. Выделите сопровождение, пусть Сойка не отходит далеко от Боггса. В случае опасности все сразу вернутся сюда. Коин напряженно морщит лоб. Ее губы подрагивают, а глаза сужаются, как у готовящейся к броску кобры. — В Восьмом и правда много раненых, Китнисс могла бы их навестить, — замечает Крессида. — Хорошо. Гейл, Китнисс, Боггс, Ариадна, Энотера и Хеймитч вместе со съемочной группой отправляются в Восьмой, — объявляет Коин. — Без самодеятельности, Китнисс. Не забывай о своей роли. — Я тоже хочу присоединиться к ним, — подает голос Финник. Она разрешает, потратив на раздумья не больше одной секунды.       Через несколько часов, вооруженные до зубов, мы садимся в планолет и летим к Восьмому. Нервы каждого из нас натянуты до предела, лица у большинства бледные и мрачные. Вариантов того, что может пойти не так, миллион. Я прижимаюсь к боку Хеймитча, чтобы ощутить спокойствие и уверенность. Ари, сидящая напротив рядом с Гейлом и Китнисс, выглядит спокойной. Я вдруг с недовольством отмечаю, как много времени она проводит с Гейлом и что выражение лиц у них абсолютно одинаковое. Эти двое здорово спелись, мне это совсем не нравится. Гейл и его воинственность мне не нравятся. Я не хочу, чтобы Ари думала так же, как он. Мы приземляемся и, пригибаясь, бежим вперед. Пока все тихо. Мы идем к госпиталю по полуразрушенным улицам. Все здесь выглядит устрашающе. Финник разглядывает разнесенные бомбами дома, и я думаю о том, каково ему — идти по ее родному дистрикту, часть которого превращена в пыль, и не знать, в порядке ли она сама. Карлу последнее время не показывают по телевизору, а на собраниях о ней почти никогда не упоминают. Он переживает свой страх в одиночестве. Почувствовав мой взгляд, Финник поднимает голову и криво улыбается.       На входе в госпиталь — небольшое серое здание — нас встречает высокая женщина лет тридцати. Несмотря на молодой возраст, она держится прямо, уверенно, жестко. — Командующая Пэйлор, — представляют ее нам. Ее глаза рассматривают Китнисс, губы растягиваются в подобии улыбки. — Мы боялись, что ты мертва. Приятно видеть тебя живой, — голос у нее низкий, как и подобает командующей. — Я хотела бы навестить раненых. — Их у нас предостаточно, идем. Мы следуем за Пэйлор во влажное, пахнущее кровью и потом нутро госпиталя. В первое мгновение я цепенею от шока. Людей так много… Они лежат прямо на полу на тонких тряпках. Приходится идти осторожно, чтобы ни на кого не наступить. Некоторые выглядят совсем плохо. Среди них больше четверти — дети. Один старик с перебинтованной головой вскидывает руки: — Ты жива! Я знал, что ты жива. Китнисс растерянно останавливается, оглядывается. Те, кто может встать, подходят к ней, с интересом разглядывают. — Как вы? — спрашивает Китнисс немного сипло. — Мы в порядке, — говорит женщина с культей вместо правой руки. — Спасибо, что пришла. Ты дала нам столько надежды! К ее глазам подступают слезы, и Китнисс мягко касается ее плеча. На остальных этот простой жест производит неизгладимое впечатление. Дети стараются дотянуться до Сойки, дотронуться, как до талисмана, остальные смотрят так, словно она одна способна укрыть их от всех бед. — А как же твой ребенок? — вдруг спрашивает молодая женщина с обожженной щекой. Китнисс бросает на меня мимолетный взгляд и качает головой. — Я потеряла его во время взрыва. Раздаются горестные вздохи и слова поддержки, а я ощущаю, как леденеет в животе. Быстро отворачиваюсь и смотрю на пленку, отделяющую «палаты» друг от друга. Камеры снимают, как Китнисс общается с людьми, как идет по рядам, словно добрый ангел, спустившийся на землю. Но времени слишком мало. — Не сдавайтесь, — просит она напоследок. — И спасибо, что верите в нас. Пэйлор выходит с нами на улицу. Мы едва успеваем отойти на несколько метров, как раздается вой сирены, оповещающей о воздушной угрозе. Командующая отдает быстрые и четкие распоряжения, а Боггс указывает на наш планолет. — Быстрее внутрь, возвращаемся! — Мы их бросим?! — восклицает Китнисс. — Выполнять приказ! Над нашими головами раздается жужжание. Капитолийские планолеты появляются раньше, чем их ждали. Тревога сработала слишком поздно. Теперь раненых не успеют эвакуировать, остальные жители тоже в опасности. Первая бомба падает на уже и так разрушенную площадь. Следующая осыпает восьмиэтажный дом. Зажав уши руками, мы бежим в ближайшее здание, чтобы убраться с открытой местности. Через дыры в стенах видно, как планолеты пролетают дальше. — Они будут разворачиваться, — говорит Финник. — Они полетят к госпиталю! — кричит Китнисс и бросается вверх по узкой, крошащейся лестнице. — Вернись! — Боггс пытается схватить ее, но она дергает ногой и попадает ему прямо в нос. Гейл и Ари догоняют ее, за ними спешит Поллукс. Я порываюсь за ними, но Крессида выставляет руку. — Стойте! В кадре не должно быть много людей. Ярость обжигает меня изнутри, лишает возможности дышать и говорить. Сейчас, когда Китнисс угрожает опасность, они думают лишь о съемке, о кадрах. Хеймитч хватает меня за локоть и тянет к оконному проему, из которого уже давно выбило стекла. Осколки хрустят под нашими ботинками. Отсюда видно, как летят планолеты. В первый попадает разработанная Бити стрела Китнисс. Планолет взрывается в воздухе, обломки сыпятся на землю. Второй сбивают выстрелы Гейла и Ариадны. Крыло третьего пострадало, но он продолжает лететь. Люди Пэйлор стреляют несколько раз, попадают в двигатель, и тот загорается. Но уже слишком поздно. — Он прямо над госпиталем… — шепчу я. — Вижу, — отвечает Хеймитч. Планолет падает вниз, прямо на здание. Топливный бак взрывается и пламя охватывает госпиталь, крупные куски камня летят на землю. Китнисс сбегает по лестнице и выскакивает на улицу. Часть госпиталя разрушена, охвачена пламенем, люди, с которыми она недавно говорила, мертвы. Кто-то должен был выжить. Не может быть, что все они… Пэйлор отдает приказ как можно быстрее эвакуировать людей и сама первая ныряет в пылающую дымовую завесу. Китнисс мечется среди горящих обломков, потом резко оборачивается к камере. — Смотрите на это! Если вы надеетесь, что Капитолий пощадит вас, сохранит ваши жизни, то это напрасно. Только что Капитолий взорвал госпиталь с ранеными людьми, которые никак не могли себя защитить. У меня обращение к президенту Сноу! Вы можете пытать нас, бомбить, сжигать наши дистрикты дотла. Но пламя разгорелось! И если мы сгорим, то вы сгорите вместе с нами! Ее губы дрожат от ярости, голос звенит на фоне сирены и криков людей. Боггс с разбитым носом хватает ее и тащит в планолет, приказав остальным следовать за ними. В общем нет ничего удивительного в том, что по возвращении в Тринадцатый Коин и Плутарх устраивают всем выволочку. Хотя кого это волнует, когда только что на наших глазах разбомбили госпиталь с беззащитными людьми? Руки Китнисс слегка дрожат, вся она сжимается. — Вы хотели снять пропаганду, вы ее получили, — не выдерживаю я. — Оставьте ее в покое. Коин поднимает на меня неприязненный взгляд, обдает меня холодом. — Она нарушила прямой приказ. Это неприемлемо. У нас здесь война, а от действий Сойки зависят жизни сотен и тысяч. К тому же у нас был уговор, а после такого я вполне могу его пересмотреть. Китнисс вздрагивает и поднимает глаза. Качает головой. — Я все поняла, мне жаль. Я просто хотела помочь. — Это наверняка произведет впечатление на тех, кто еще не занял нашу сторону, — говорит Коин, Плутарх одобрительно кивает. — Но то, что ты нарушила приказ, не должно повториться. Мы выживали благодаря железной дисциплине, и я не позволю разрушить то, что выстраивалось годами. Я едва сдерживаю дрожь от отвращения. Мы так далеко от Капитолия, но в то же время словно никуда из него не уезжали. Мы вылезли из одной клетки, чтобы закрыть себя в другой, мало чем, в сущности, отличающейся. — Капитолий снова в эфире, — сообщает Бити, прерывая неприятную сцену. Мы собираемся у экрана, и я невольно отшатываюсь, увидев Пита. Под глазами у него залегли темные круги, бледная кожа плотно обтягивает кости, сухие губы трясутся. Он выглядит просто ужасно изможденным. — Что они с ним сделали… — Китнисс прижимает ладони к губам. — Итак, Пит, — говорит Цезарь. — Ты хотел обратиться к Китнисс. — Да, — отвечает он. — По всему Панему прокатываются катастрофы. Люди погибают, уничтожают то, что обеспечивает их жизнь. Взрыв гидроэлектростанции, кровопролитие, разрушения. Вот что вы приносите. Китнисс, подумай, что они заставляют тебя делать… Бити щелкает пальцами по кнопкам, и эфир вдруг прерывается. На экране сквозь помехи пробивается изображение Китнисс, идущей по разрушенному дистрикту Двенадцать. Ее «Песня висельника» перебивает Пита. Бити довольно кивает. — Китнисс? Это ты? — Пит вздрагивает, подается вперед. Я невольно сжимаю кулаки. Он не должен быть там. Он не должен выносить все то, через что его заставляют проходить. — Пит, ты говорил о кровопролитии и разрушениях, — напоминает Цезарь. — Да… Это кошмарно, что… Бити снова сбивает их эфир, Пит отчаянно подается вперед. — Китнисс! Если ты слышишь меня, то останови войну, подумай, что останется, кто эти люди вокруг тебя. Китнисс! Они идут за вами, они уже близко. Вы не доживете до завтра! — кричит он. Охрана хватает его за руки. Камера падает и переворачивается, раздается грохот, шум, на экране появляются брызги крови, а потом все исчезает. Китнисс оступается, и Хеймитч поддерживает ее. — Нужно вытащить его, пока его не убили! — восклицает она. — Он сказал, мы не доживем до завтра. — Он ведь во Дворце, мог что-то слышать, — задумчиво говорит Плутарх. — Проверьте системы ПВО, — приказывает Коин. — На радарах все чисто. — Тем не менее угроза может быть очень даже реальной, — отвечает Командор. — Хорошо, объявляйте тревогу, пусть все спустятся в бункер. Боггс проведет вас, — командует Коин. Мы идем по лестницам вниз, вниз, вниз. Я беру Китнисс за руку, но ничего не говорю. Я не могу поддержать ее или приободрить, потому что у меня самой нет надежды на лучшее. Вой сирен проникает под кожу. Я слышу топот на верхних лестницах. Люди здесь, привыкшие к постоянной опасности, послушно и организованно идут в бункер. Идеальная дисциплина, как и говорила Коин. Оставив нас в безопасном месте, Боггс и Гейл уходят наверх, чтобы помочь остальным и проконтролировать, все ли спустились. — Мне нужно найти Прим и маму, — говорит Китнисс. — Я подожду с тобой, — отвечаю я. Хеймитч занимает места в бункере и помогает «расселить» приходящих вместе с Ари. Я вижу в толпе Ареса с семьей, родителей Мадлен. Цинна подходит к нам, чтобы убедиться, что Китнисс в порядке, потом присоединяется к Хеймитчу и Ари. Мэри приходит вместе с Итаном и Моной. — Где Прим, мама? Мэри взволнованно оглядывается. — Она еще не пришла? Китнисс раздраженно поджимает губы и нервно вглядывается в лица людей. Вскоре лестницы пустеют, все уже спустились. Боггс приходит с оставшимися, но ни Гейла, ни Прим среди них нет. — Она вернулась за котом… — с ужасом осознает Китнисс. — Подождите еще немного! — кричит она охране, приготовившейся запечатать двери. — Прим! Она выскакивает на лестницу и бежит, перепрыгивая через ступеньки. Я догоняю ее и, перегнувшись через перила, поднимаю голову. Несколькими пролетами выше замечаю движение. — Вот они! — Прим! Гейл! — зовет Китнисс. — Вернитесь в бункер! — приказывает охранник. — Через пять секунд закрываем двери. — Нужно подождать еще двоих, они спускаются, — говорю я, останавливаясь на входе. — Двое против сотен, — жестко отвечает он. — Они уже спускаются. — Если хотят жить, пусть бегут быстрее. Либо заходите, либо оставайтесь там. Закрываем двери! Я не двигаюсь с места. Хеймитч окликает меня, я оборачиваюсь к лестнице, Китнисс уже бежит обратно. Значит, Прим и Гейл близко. Потом снова смотрю на Хеймитча. Он идет ко мне, пробирается сквозь людей. Я не могу бросить Китнисс, не могу. Я и так достаточно ее подставила. Массивные металлические створки съезжаются. Китнисс, Прим и Гейл ускоряются. Каждый удар сердца громом отдается в ушах. Проход становится все уже и уже. Я чувствую пульсацию жилки под кожей. Еще пять ступеней для Китнисс и около двадцати для Гейла и Прим. Быстрее, быстрее… Китнисс мчится к дверям, и я шагаю в бункер, пропуская ее. Через тысячу ударов сердца рядом оказывается Прим с котом. Гейл проходит боком, задевая створки, и едва успевает убрать ногу, когда двери окончательно закрываются. — Естественный отбор пройден, — равнодушно говорит охранник и уходит в глубь бункера. Ну что за урод? Я поднимаю взгляд на Хеймитча и слегка съеживаюсь. Не понимаю, разочарован он или разозлен. Или все вместе? — Вернулась за котом? — налетает на Прим Китнисс. — А что, я его бросить должна была? Как бы я жила после этого? Решив не спорить, Китнисс крепко обнимает сестру, а между мной и Хеймитчем словно появилась стена. Он делает глубокий вдох и, отвернувшись, уходит, опускается на пол возле узкой трехъярусной кровати. — Прости, — тихо говорю я, присев рядом с ним. — Я не могла ее бросить. — А меня могла? — спрашивает он сухо. — Это несправедливо! — мотаю я головой. Это не так. Он прав. — В самом деле? А мне кажется несправедливым то, что это повторяется снова и снова, Эна. Ты всегда принимаешь решение одна. Решение, которое касается нас обоих. Ты была готова шагнуть назад. Остаться по ту сторону двери, умереть рядом с ней. Он не повышает голоса, наоборот говорит очень тихо, полушепотом, но я все равно вздрагиваю. — Чего ты хочешь от меня? — спрашиваю слишком резко. — Ты был в безопасности , а они — нет. И если бы было наоборот, то я бы сделала точно так же, но уже ради тебя. Тем не менее все в порядке, обошлось, мы здесь. Вместе. Его глаза темнеют, а брови сходятся на переносице, образуя глубокую складку. Я боюсь, что он сейчас уйдет, что это наша последняя ссора, что настал тот самый момент, когда чашку, падавшую и разбивавшуюся уже множество раз, больше не получится склеить. И в то же время я злюсь. Он требует от меня невозможного. Он знал, какая я. Так какого хрена?! Раздается глухой гул, потом пол начинает дрожать. Следующий удар сопровождается грохотом, свет несколько раз мигает. Я поднимаю голову, глядя на потолок и ожидая увидеть там трещины. Он останется гладким. Кто-то вскрикивает. Хеймитч притягивает меня к себе, будто сразу позабыв о нашем разговоре. И в этот момент я почти благодарна Капитолию. Еще один взрыв. И следующий. Толстые стены бункера вибрируют и будто болезненно стонут. Моя злость исчезает. Остается только желание пережить это. И чтобы все они пережили. Я прижимаюсь к Хеймитчу, сминаю пальцами ткань его комбинезона. Он нужен мне бесконечно. И если стены все же рухнут, а потолок обвалится… — Я люблю тебя, — шепчу я. Он обнимает меня, и я словно в коконе. Под защитой его теплых рук. — И я тебя, но иногда это сложно. Сложно постоянно бояться тебя потерять. Долбанный Капитолий. — Долбанный Сноу, — добавляю я. — Долбанный Панем. — В эту игру можно играть очень долго. — Сейчас слово «долго» звучит как обещание, — хмыкает он. Я зажмуриваюсь, когда стены вновь дрожат. Где-то в глубине бункера начинает плакать напуганный младенец.       В первый день взрывы и удары сыпятся бесконечно. Снова и снова раздается гул и скрежет. Воздух пропитывается страхом и тревожным ожиданием. В тесном замкнутом пространстве, где собралось так много людей, чувствуешь себя погребенным заживо. Скоро все закончится… Но этого не происходит. На следующий день ударов как будто меньше, но они не прекращаются. Люди убивают время за разговорами, Финник учит детей играть в Капитанов. Кладет монетку на нижнюю койку, а двое ребят устраиваются по разные стороны от нее. Когда он хлопает в ладоши, нужно как можно быстрее накрыть монету своей рукой, опередив противника. Мона с треском вырывает из блокнота листы и показывает, как сложить прыгающих лягушек, а потом устраивает соревнования: чья дальше и выше подпрыгнет. Увлеченные игрой, с пробудившимся азартом они забывают о гнетущей атмосфере бункера. Вечером Китнисс достает фонарик, и Лютик, словно обезумевший, прыгает на стены и едва не делает сальто в воздухе, пытаясь поймать пятно света. Траян рассказывает истории и мифы, Хеймитч учит ребят простым фокусам с исчезающим платком или монеткой, а я развлекаю малышей. Веселя и отвлекая детей, мы успокаиваем и их родителей. День идет за днем, все повторяется снова и снова. Стены больше не дрожат и не гудят, но на случай возможной радиации решено подождать еще некоторое время. Вечером я не могу уснуть. Смотрю в темное пространство, наполненное дыханием и храпом других людей. Что стало с Питом за эти дни? Он спас всех этих людей, рискуя собой. Капитолий ему этого не простит. Я прижимаю руки к груди, чтобы унять боль. Они всего лишь дети. Устав от всех этих мыслей, я тихо поднимаюсь и иду вдоль коек. Замечаю, что Траян держит за руку спящую на кровати напротив Джоанну, и слабо улыбаюсь, опустив глаза. — Эна, — шепотом окликает меня Мона. Она сидит на постели и играет с бумажной лягушкой. Волосы падают ей на глаза, но она этого словно не замечает. Мы практически не общались, поэтому я испытываю некоторую неловкость, устраиваясь рядом с ней. Мона надавливает на лягушку, и та подскакивает. — Карла называет их Времус-Убивамус, пришлось распотрошить ее блокнот, чтобы сделать их, — задумчиво произносит Мона. — Как ты? — спрашиваю тихо. Она не успевает ответить, потому что из ее кармана высовывается мохнатая морда и зверек в два прыжка оказывается рядом со мной. Куница! Мона прикладывает палец к губам. — Тихо! Она здесь нелегально. — Почему ты не сказала о ней? Китнисс разрешили оставить кота. — Не думаю, что мы с ней на равных. И слава Богу, — мрачно отвечает Мона. Ее лягушка подпрыгивает и падает на спину. — Мне кажется, — продолжает она, — быть Сойкой — неблагодарное дело. Они выпьют из нее все силы, а потом сожгут на костре, который сами же воздвигнут. — Перестань, — морщусь я. — Прости, это место так на меня влияет, — шепотом отвечает Мона. Остается загадкой, говорит она про весь Тринадцатый или только про бункер. — Просто это невыносимо. Карла достаточно сделала, но где она теперь? Я осторожно беру ее за руку. До этого я ни разу не видела ее настолько растерянной. Всегда собранная, всегда в работе. Жесткая, твердо стоящая на своем. Но теперь, когда все рушится, трудно сохранять хладнокровие. Я решаю перевести тему и попробовать узнать побольше о новой знакомой. — Ты хорошо знакома с Мадлен? Эта девушка кажется мне странной. Она редко говорит, а когда к ней обращаются, несколько секунд молчит, словно вспоминая, как пользоваться человеческой речью. Мона качает головой. — Нет, практически нет. Я знаю только, что ее родители были то ли врачами, то ли просто учеными. Их заставляли разрабатывать какое-то биологическое оружие, а Мадлен держали как гарант их послушания. Но они все равно сбежали из Капитолия в Восьмой, а ей пришлось остаться. — Они ее бросили? — уточняю я. — Ну, так это выглядит, — пожимает плечами Мона. Я не решаюсь задать еще вопросы, боясь ее расстроить. Просто сижу рядом, наблюдая за тем, как Мона запускает лягушку. Куница снова прячется в ее кармане.       Когда Коин объявляет, что угроза миновала и можно вернуться к жизни наверху, никто не может скрыть радости и ликования. Взяв Хеймитча за руку, я покидаю опостылевший бункер. Крессида объясняет Китнисс ее задачу. Ей нужно выбраться с нами на поверхность и сказать всего несколько слов: «Я жива, Дистрикт Тринадцать цел и нерушим». Вход немного пострадал, но его быстро расчищают. Мы выбираемся на свежий воздух, и в нос сразу бьет тошнотворно-приторный запах роз. Они повсюду. Лежат на обломках и в глубоких кратерах, оставшихся после взрыва бомб. Розовые и белые. Ужасающие. Китнисс вскрикивает. — Он оставил их для меня… Сноу… — хрипит она. Командор распоряжается собрать их и провести анализ на предмет наличия в них яда. Розы собирают в тележки, чтобы увезти. — Давай, Китнисс. Не обращай на это внимания, он хочет тебя запугать. Не позволяй ему! Скажи: «Я жива, Дистрикт Тринадцать цел и нерушим», — говорит Крессида. Китнисс не слушает. Ее взгляд скользит по розам. — Нет… Нет, я не могу! Он будет издеваться над Питом, мучить его, пока я Сойка! Я не могу! — Китнисс! — Не надо меня заставлять! — кричит она, срывая дрожащий голос, а потом уносится прочь. Наверняка в один из узких технических коридоров. Теперь всем становится очевидно, что, пока Пит не будет в безопасности, вся революционная идея под угрозой.