Терновый венец

      Если ты направляешься к цели и станешь дорогою останавливаться, чтобы швырять камнями во всякую лающую на тебя собаку, то никогда не дойдешь до цели.

      Эна       Я останавливаюсь позади Китнисс и вместе с ней наблюдаю за Питом, бьющимся на постели. Его руки и ноги пристегнуты к кровати, а лицо искажено от ярости и животного страха. Заметив мое отражение в стекле, Китнисс слегка поворачивает в мою сторону голову. — Не то, чего ты ждала, — говорю я тихо. — Глупо было вообще чего-то ждать. Он считает меня переродком. Капитолий уничтожил его любовь ко мне, и я его потеряла. Я кладу руку ей на плечо, несильно сжимаю. — Это не так, они всего лишь внушили ему страх, заставили поверить в ложь. Это обратимо. — Шанс близится к нулю. — И все же он есть. Китнисс закрывает лицо руками и отворачивается от Пита, когда медсестра вводит ему успокоительное, и он обмякает. — С ним бы все было в порядке, если бы я не была Сойкой. Я этого не хотела. — С ним ничего бы не было в порядке, — с нажимом отвечаю я и мимолетно думаю о том, как просто быть мудрой, когда дело касается других, и как сложно — в своей собственной жизни. — Он бы был мертв. Как вариант. Или ты была бы мертва, это его тоже вряд ли бы порадовало. Никто не будет в порядке, пока… — Пока Сноу жив, — заканчивает Китнисс. — Я должна закончить начатое и убить Сноу. Ее руки сжимаются в кулаки до побелевших костяшек. Не то, к чему я вела. Совсем нет. И все же я не нахожу слов, чтобы ей возразить. Сноу — создатель этого айсберга, он же его вершина. Он не один поддерживает систему, но рыба-то начинает гнить с головы. Может, достаточно отрубить змее голову, чтобы убить ее тело.       Каждый день приходит новая информация о восстаниях в дистриктах. Красных точек на карте становится все больше и больше. Но вот Второй — главный поставщик оружия в Капитолий — держится и сохраняет лояльность президенту. Его трибуты чаще других побеждали на Играх, и люди там жили не так бедно и голодно. Самый привилегированный дистрикт из всех. Профи из профи. Я вспоминаю желтые глаза Бист, ее хриплое дыхание, холод земли под слабеющим телом. Последние дни кошмары снятся все чаще. Образы собственных Игр смешиваются с чужими. Иногда мне кажется, что на меня бросается лев с головой Лолы, иногда я падаю на маленьких радужных змей, извивающихся на земле, иногда вижу мертвого Хеймитча на поле из одуванчиков. Кошмары настолько реальные, ужасные, что проще не спать, чем видеть их и, открыв глаза, убеждать себя в том, что это все нереально. Страх укрепляется в сердце каждую ночь, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь вытравить его. Буду ли спать спокойно, просыпаться в уверенности, что ничего ужасного не случится? Смогу ли выбраться отсюда, вырваться из каменных и бетонных стен и снова оказаться на Луговине? — Бессонница? Я оборачиваюсь. Финник садится рядом со мной в пустом полутемном спортивном зале. В руках у него снова веревка, на которой он завязывает узел за узлом. — Похоже, не у меня одной. Он криво улыбается, вытягивает ноги и откидывает голову. — Как она? — спрашиваю я. — Ну, она уже не пытается никого загрызть, когда открывает глаза и видит рядом людей. — Прогресс налицо. Шутка выходит мрачной, несмешной и неуместной. Я жалею об этих дурацких словах, но уже слишком поздно. Голова тяжелая, но при мысли о том, чтобы лечь в постель, по спине пробегает холодок. — Ей практически не дают обезболивающих и почти все время она сходит с ума от боли, а в моменты, когда боль отступает, она не узнает ни меня, ни Мону, ни кого-то еще, — тихо продолжает Финник. — Она слушает, когда с ней говорят, но не отвечает. Ни единого звука. Ни единой эмоции. И порой, когда она смотрит на меня ничего не выражающими глазами, мне хочется сбежать и больше не возвращаться. Это похоже на пытку, Эна. Я не знаю, что в ней осталось от нее. Они словно все забрали, вычерпали воду и бросили колодец пустым… Что я несу? Я молча наблюдаю за тем, как он нервно теребит веревку. Ее конец дергается из стороны в сторону. Я замечаю, что его пальцы стерты в кровь. — Финник, тебе нужно отдохнуть. Карла — боец, она сможет справиться с этим. Но ты сейчас рассыпаешься на части, а значит, не можешь ей помочь. Она выжила, хотя говорили, что это невозможно. И она придет в себя. Ты должен держаться и быть в этот момент в форме. Он бросает на меня косой взгляд и цокает языком. — Отдохнуть, держаться… Выглядишь паршиво, кстати, для кого-то столь просветленного, — неожиданно резко отвечает он. — Как будто уже не золотая, а так, позолоченная. Я фыркаю. Острые слова проскальзывают мимо, не порезав, а слегка оцарапав. Все справедливо, никаких обид. — Прости, — выдыхает он и опускает голову на сцепленные руки. — Все нормально, — я мягко провожу ладонью по его спине. — Знаешь, что хуже всего? Коин спрашивала родителей Мадлен, могли бы они создать «Гладиатор» в Тринадцатом. Его голос звучит глухо, но от смысла сказанного меня начинает мутить. Даже увидев последствия препарата, Коин не против использовать его в своих целях. Дивный новый мир грядет под ее началом. Нам никогда не жить в покое… Я отвечаю что-то невнятное, машинально гладя Финника по плечу. Мы сидим в тишине, думая о своем. О мрачном и неприятном. Для светлых мыслей в воспаленном, встревоженном сознании не остается места. Сейчас я кажусь себе очень старой. Древней, как весь мир. Меня накрывает странное чувство, будто я помню мир до Панема. Мир, исчезнувший до моего рождения. Высотки и летящие по улицам машины, спешащие толпы, лай собак на ярких поводках и скрип колес велосипедов. Запах кофе и багетов, шум телевизора. Интересно, каким был последний день того мира? Родители отвозили детей в школу? Торопились ли потом на работу? Чувствовали ли они, что земля вот-вот начнет взрываться под их ногами, а огромные многоэтажки разлетятся на сотни тяжелых камней и стеклянных кусков? Мне кажется, что я иду по дороге, держа Хеймитча за руку. На мне бежевый тренч и туфли на высоких каблуках, на нем джинсы и кожаная куртка. Мимо проезжают сигналящие машины, кошка, прошмыгнув прямо под нашими ногами, ныряет в мусорный бак. Небо на горизонте светлеет, и люди рядом останавливаются. Сперва кто-то один, потом еще и еще, пока не застывает толпа. Вспышка света краснеет, разгорается, расширяется. Синева светлеет, наливается багрянцем, а потом вдруг белеет. Дрожь пробегает по земле слишком быстро. Массивные здания вырывает из фундамента, разрывает на части. Люди кричат под градом камней, стекла и железа. Смятые машины стонут. Нас подбрасывает в воздух бесконечно горячим порывом. Пальцы медленно разъединяются, как бы отчаянно мы ни старались удержать друг друга. Меня отбрасывает в сторону, где земля — красное влажное месиво из сломанных людей и искореженного железа. Я лечу все быстрее и, дернувшись, открываю глаза. Обнаруживаю себя на матах рядом с Финником. Место: дистрикт Тринадцать. Время: глубокая ночь. И уж точно не последний день старого мира. Что за бредовые видения. Я осторожно встряхиваю Финника, и он резко садится, готовый оборонятся от врагов. — Спокойно, это я, — говорю ему тихо. — Иди в постель. — Ого, даже так? — хмыкает он. — Оставь свои фантазии, я уже почти замужем. — Рядом со мной это мало кого останавливает. Закатив глаза, пихаю его в бок, но не могу не улыбнуться. Приятно видеть его Финником Одэйром. — Лучше останемся друзьями. — После всего, что между нами было, это неплохое решение. Пожмем руки? Вместо этого я обнимаю его, прежде чем уйти.       Когда я ложусь в кровать рядом с Хеймитчем, на часах три утра. Спать остается всего два с половиной часа. — Где ты была? — спрашивает Хеймитч сквозь сон. — В тренировочном зале. — Не поздновато для тренировок? Или не рановато… — И то, и другое, — отвечаю я и, уткнувшись носом ему в грудь, снова попадаю в водоворот странных, мрачных видений.       Ближе к одиннадцати нам сообщают о том, что вечером мы вылетим во Второй, чтобы снять агитационный ролик и попытаться решить проблему с крепостью «Орешек». Новость не слишком радует, но все же это какая-никакая возможность снова выбраться на поверхность хотя бы ненадолго. В этот раз компания собирается большая — практически вся наша группа, включая Траяна. Расписание практически не меняется: две тренировки, приемы пищи в определенное время и работа на благо Тринадцатого и революции. Время и тянется, и летит в ожидании скорой вылазки. Выкроив свободную минуту, я дохожу до больничного крыла. Карла спит, поэтому я направляюсь к Питу. Меня пропускают без лишних вопросов. В палате светло и стерильно. Широкие ремни удерживают Пита на месте, поэтому он может лишь едва приподняться, чтобы не смотреть на меня совсем уж снизу-вверх. — Выглядишь лучше, — говорю я негромко, останавливаясь на расстоянии. — Боишься подойти? Я делаю несколько широких шагов и теперь стою совсем рядом: если протяну руку, то смогу коснуться его лица. Вблизи кожа кажется желтовато-серой, а глаза немного воспалены, но в общем он и правда не так истощен, как прежде. — Я не думал, что ты придешь. Тебе всегда было на меня наплевать. Скажи, ты чувствуешь себя лучше и благороднее сейчас? — спрашивает Пит, внимательно следя за моей реакцией. — Мне не всегда было наплевать на тебя. Ко вторым Играм ты стал мне почти родным. Он зло хмыкает. — Даже не попыталась солгать, чтобы как-то сгладить. — За последнее время в Капитолии ты услышал достаточно лжи, а мне незачем тебе врать. Мы оба знаем, что я не особенно беспокоилась о тебе вначале, но теперь все изменилось. Пит резко дергается, насколько позволяют ремни, но я не позволяю себе вздрогнуть или отпрянуть. Подавив судорожный вздох, продолжаю смотреть на него прямо и спокойно. — А в Капитолии мне говорили, чтобы я не верил вам. Особенно ей. И что же мне остается делать? — Сам разберись, чью сторону занять, — отзываюсь я. — У тебя есть достаточно времени, чтобы понять. Бросив взгляд на часы, понимаю, что пора. Мгновение поколебавшись, все же касаюсь его руки. Пожелать ему скорейшего выздоровления или сказать, что он справится, язык не поворачивается. Даже в голове это звучит слишком нелепо. — До встречи, — говорю я. — Эна, — окликает он. — Ты ждала ребенка, верно? — Больше не жду, — отвечаю как можно ровнее. Пит молча откидывается на подушку и отворачивается.       До отправки во Второй остается меньше часа. Лететь придется несколько часов, прибудем мы под утро. Поправив рукав военной куртки, я ускоряю шаг, чтобы побыстрее преодолеть коридоры и оказаться в ангаре. — Эна! Да вашу мать. Или, точнее сказать, нашу мать. А я-то надеялась, что среди всех этих катакомб смогу избегать его вечно. Наивные мечты. Арес нагоняет меня и встает впереди, преграждая путь. Я останавливаюсь и складываю руки на груди. — Куда-то едете? — спрашивает он, оглядев мою форму. — Да, куда-то едем. Это все? Мне надо идти. Обогнув его, продолжаю путь, но он не отстает. Снова поравнявшись со мной, хватает за локоть. — Слушай, перестань. Мы все-таки семья. Если бы я раньше знал… — О чем? — спрашиваю я, хотя прекрасно все понимаю. — Когда Финник сказал, что был не один, он имел в виду тебя? — Допустим. И что? Арес крепче сжимает пальцы на моем локте. — Это все меняет. Это ведь всегда было не по твоей воле, да? Я стискиваю зубы и отпихиваю его от себя, с отвращением провожу рукой по месту, где недавно были его пальцы, стряхивая воспоминания о его прикосновении. — Эна… — Да чего ты привязался ко мне?! — рявкаю я. — Оставь меня в покое. — Серьезно? Вот так просто уйдешь? Ты не понимаешь, каково мне! Тайра со мной не разговаривает, Ариадна тоже. Я чувствую себя… брошенным. Я, мать твою, задыхаюсь здесь. Он бьет кулаком по стене и морщится от боли. — Что ж, добро пожаловать в мою жизнь. Эти чувства не покидали меня больше десяти лет. Так что извини, что мне не хочется целовать тебя в лобик и обещать конфетку, — я делаю шаг вперед, но тут же снова поворачиваюсь к Аресу. — Если хочешь что-то исправить, попробуй стать хорошим отцом. Как муж, брат и человек ты уже провалился. Он говорит что-то еще мне вслед, но я не слушаю. Иду быстро, почти бегу, чтобы оставить его как можно дальше позади.       В ангаре собрались почти все. Не хватает Финника, Китнисс и Гейла. Хеймитч о чем-то говорит с Боггсом и Бити, стоящими у одного из трех планолетов. Мне протягивают пистолет и автомат, но оружие не дает ощущения защищенности. Скорее наоборот. Будем ли мы защищаться в этот раз? Или мы идем убивать ради цели? — Не понимаю, зачем ты едешь. Ты же бесполезный, — говорит Джоанна. — Умереть от пули не так страшно, как прожить минуту в разлуке с тобой, — насмешливо отвечает Траян. — И без вас здесь будет слишком тоскливо. — Привык следовать за стадом? — Стадом? Очень самокритично. Их перепалка прерывается, когда приходит Финник. Достаточно одного взгляда, чтобы понять, что он в прекрасном расположении духа. — Хорошие новости? — спрашиваю я. — Да, она назвала меня по имени, — он пытается сказать это спокойно, но его губы растягиваются в широчайшей улыбке. — В смысле… она тебя вспомнила? — уточняет Джоанна. Финник на секунду мрачнеет, но его лицо почти сразу проясняется. — Ну, нет… Просто я говорил ей, и она повторила. Это первое, что она сказала с тех пор, как оказалась здесь, так что… — он смущенно умолкает, и Джоанна хлопает его по плечу. После прихода Китнисс и Гейла мы поднимаемся в планолеты. Внутри расставлены узкие кровати. Разместив оружие и вещи, мы и сами занимаем места. Двигатели начинают гудеть, планолет начинает движение, а потом отрывается от земли. «Прибытие через шесть часов двенадцать минут», — сообщает механический голос.       Планолет начинает потряхивать, и я сажусь на кровати. Замечаю Бити, Гейла и Ариадну, разглядывающих что-то на доске. Китнисс идет к ним, и я тоже поднимаюсь, чтобы последовать за ней. Заглянув через плечо сестры, вижу чертежи. — Так вот, — продолжает Гейл. — Первая вспышка наносит небольшой урон, люди ослеплены и оглушены, они в панике. К ним бегут другие, собирается толпа, и тут: бах! — Второй взрыв, — заканчивает Бити. — Это отличная идея, — хвалит Ари. — Минимум затрат для максимального урона. — Похоже, в этой войне не осталось никаких правил, — говорит Китнисс, без воодушевления глядя на чертежи. Гейл поворачивает к ней голову и прищуривается. — Не думаю, что Сноу пытал Пита по правилам. Ари согласно поднимает бровь. — Так вот на кого мы теперь равняемся, — киваю я. — На Сноу. Нет, правда. Что за мир нас ждет? Действительно ли он будет светлее, чем этот? Или мы просто меняем шило на мыло? Использовать наркотик доя создания послушной и сильной армии, от которой придется избавиться после войны. Уничтожать двумя взрывами и солдат, и мирных. Использовать детей и Голодные Игры, чтобы держать дистрикты в страхе. Что из этого хуже? И насколько будет плохо, если все это объединить? Я поднимаю взгляд на Ари, снова стоящую рядом с Гейлом. Ее губы упрямо поджаты, а лицо выражает готовность сражаться до последней капли крови: своей или чужой. И я не могу избавиться от мысли, что Тринадцатый проявил худшее в ней или выкрутил лучшее до предела, превратил решимость в безразличие к другим, жажду справедливости — в жестокость, а смелость — в безрассудство. Планолет приземляется, и мы выходим во Втором. Нас приветствует капрал Холмс, а лойалисты отдают честь взрывами. Мы доходим до штаба, и среди нескольких незнакомых или очень смутно знакомых людей замечаю Пэйлор. Снова невольно поражаюсь тому, как ровно она держится, и радуюсь, что она уцелела после обстрела Восьмого. Нас быстро вводят в курс дела, пока техники настраивают связь с Коин. Наконец та появляется на экране. — Добрый день, благодарим за подкрепление и за Сойку, — говорит высокая женщина — глава повстанцев Седьмого. — Итак, крепость «Орешек» — это главный оплот Панема, абсолютно преданный Капитолию. Он скрыт глубоко под землей, в скале, поэтому подобраться к нему невозможно. Мы пытались несколько раз, но нас обстреливали, поэтому приходилось отступать. — Несмотря на то, что дистрикты объединились, нам не хватает оружия. Нам необходимо захватить арсеналы Второго, — отвечает Коин. — Уговорите их сдаться. — Вы долго пробыли под землей, президент. Как я уже сказала, эти люди, что гражданские, что военные, абсолютно лояльны Капитолию. А количество выходов и входов в крепость и их расположение не позволяет подобраться близко. — Можно ли отправить часть солдат к одному входу доя отвлечения, а потом зайти с другого? — И какой же частью Вы хотите пожертвовать? — вступает Пэйлор. — Простите, но я против массового самоубийства. — Вы пострадали от Капитолия едва ли не больше других, — замечает Коин. — Именно, поэтому я не могу впустую терять людей. Повисает пауза. Я рассматриваю чертежи и думаю о людях, скрывающихся в глубинах крепости. Они прожили здесь всю свою жизнь, создавая оружие для Капитолия, теперь же от них требуют предать свой дом и идеологию. — Представьте волчье логово, — подает голос Гейл. — Внутрь не пробраться, но можно либо выкурить зверей, либо просто закрыть им выходы. Если ударим сюда, то вызовем лавину. — Заблокируем им выходы и погребем заживо? — спрашивает Плутарх. — Там много гражданских, — мрачно замечает Боггс. — Это война, — поддерживает идею Ари. — Но нужно дать людям шанс сдаться, — вступает Китнисс. — Нельзя просто убить их. Присутствующие разделяются на два лагеря. Спор не особенно ожесточенный, и все же чаша весов не склоняется ни в одну из сторон. — Разве такая жестокость не отвернет некоторых сторонников? — спрашивает Траян. — Да, безусловно, это кому-то понравится. Наконец-то решительные действия со стороны революционеров. Но кто-то задумается: а чем их действия отличаются от действий Сноу? Разве Сноу давал кому-то возможность эвакуироваться или сдаться? Разве не так же мы подумываем поступить? Коин сухо улыбается. — Да, что ж, это верно. Нужно оставить один выход для гражданских, а чтобы убедить их сдаться, вам придется использовать опытного переговорщика. — Да тебе плаща не хватает, — тихо говорит Траяну Джоанна. — Только что спас жизни лойялистов. — Людей, — коротко поправляет он.       Я отхожу от толпы и смотрю вниз, на скалу, которую вот-вот разрушат ударами. Будут ли люди там чувствовать себя так же, как мы, когда Капитолий сбросил бомбы на Тринадцатый? — Ты не в восторге. Ари останавливает рядом, прислоняется спиной к стене. — Угадала, — отзываюсь я. — Я не в восторге. Ты серьезно готова была убить всех этих людей? — Они сами выбрали свою судьбу, когда решили остаться преданными Сноу, — пожимает она плечами. — Ничего личного. Сопутствующий ущерб. На войне так всегда бывает. — О, а ты прошла не одну войну, — хмыкаю я. Ариадна вскидывает подбородок. На ее лице появляется выражение злого упрямства. — Я знаю, что жертвы необходимы. Я уже давно в рядах мятежников. Мы распространяли пропаганду, проводили диверсии. И вот мы едва не попались. Отец сунул нос в мои дела и нашел меня тогда, когда миротворцы были на подходе. — Он помог тебе уйти, и ты ушла, — осознаю я. — И вот его повесили, а ты рассуждаешь о жертвах. — Он спасал меня, а я — остальных и материалы. Благодаря этому никто больше не попался! Но ты, конечно, разочарована тем, что я готова на все ради достижения цели. Ну извини, что не хочу быть как ты. Не могу держаться за свою святость, терпеть и здесь, и там и терять больше десяти лет! — взрывается она. За всем этим скрывается чувство вины и гнева. Я это понимаю. И все же не могу сделать вдох. Каждое ее слово бьет меня в грудь. Очень и очень больно. — Я разочарована вовсе не этим, — тихо говорю я, слабо надеясь сохранить наши отношения, вдруг оказавшиеся на волоске. — Чем же тогда? Не выйдет. Все уже треснуло. — Пока ты не поймешь, чем именно я разочарована, Ариадна, нам не о чем с тобой говорить. — Серьезно? Мы же на войне, Эна. Не боишься, что этот разговор станет последним? Все-таки здесь в любой момент могут убить. — Знаешь, иногда лучше умереть пораньше, чтобы не успеть стать монстром и быть похороненным человеком. Или тем, что от него осталось. Глаза сестры сперва распахиваются, потом резко сужаются от злости. Никогда еще мы с ней не были настолько далеко, теперь между нами выросла ледяная стена, о которой я даже не жалею. Развернувшись на пятках, она уходит, а я поворачиваюсь к скале. Вспышки света и грохот взрывов, и вот каменная лавина сходит с вершины, превращая крепость в склеп.