Терновый венец

Чтобы воспламенить других, спичка и сама сгорает.

      Хеймитч       Мы идем по слабо освещенной дороге к единственному оставшемуся выходу или, точнее сказать, выезду из крепости. Автоматы наготове — основа дипломатических переговоров. С оружием в руках любое слово весит больше. — Постарайся убедить их, надави на жалость, вызови сочувствие, — говорю я Китнисс. — Плутарх набросал тебе речь. — Даже читать не буду, — не оборачиваясь, отвечает она. Я отбрасываю бумажку, и она улетает, подхваченная ветром. — Почему-то я так и думал. Ты справишься, солнышко. Китнисс встает напротив выезда, повернувшись лицом к Поллуксу, готовому снимать. — Помни, что ты обращаешься не только к этим гражданским, а вообще ко всем жителям Панема, — говорит Крессида. Китнисс выпрямляет плечи, настраиваясь. Стойка у нее уверенная, а созданный Цинной костюм и торчащие из колчана стрелы превращают ее не просто в Сойку-революционерку, но в воительницу, сражающуюся за всех страждущих и угнетенных. Она едва успевает начать свою пламенную речь, как звук гремящих по рельсам колес набитого людьми поезда заглушает ее голос. — Они едут! Отходим! Приказам следует подчиняться, поэтому мы отступаем на несколько шагов, держа автоматы в руках. Некоторые солдаты кажутся напуганными, напряженными. Такие будут палить при любом намеке на опасность. И с той стороны будут такие же. И если они кого-то пристрелят, то едва ли их можно будет обвинить, потому что все мы хотим жить. И я, как и любой победитель, знаю не понаслышке, на что способен человек ради выживания. Свет фар разбивает темноту туннеля. Сперва показываются горящие глаза поезда, потом выныривает он сам. Люди спрыгивают на землю. Кто-то сжимается под дулом винтовок, кто-то напротив выставляет собственное оружие. — Бросай! Бросай и на колени! Громкие и грубые окрики солдат превращают гражданских Второго в стадо испуганных быков. Они теряются, не знают, подчиниться или же дать жестокий отпор. Один из них, находящийся к нам ближе всех, вцепившись в пистолет, валится на землю. На него тут же наводят прицел. — Бросил живо! — Не стреляйте, ему нужна помощь! — Китнисс срывается с места быстрее, чем я успеваю удержать ее. Глупая, безрассудная девчонка. И почему-то угнетенные Панема принимают эту безрассудность за смелость и готовность биться за справедливость. Плутарх, Коин, да и все мы слепили из нее святую. А святые, как правило, до «долго и счастливо» не доживают. Я прикусываю язык, стоит этой мысли сформироваться в моем мозгу. Но уже поздно. Лойялист хватает ее и проставляет к ее виску пистолет. — Не стрелять! — кричит Боггс. Все застывают, готовые открыть огонь и неподвижные, словно статуи. Только по лбам струится пот. Я крепче сжимаю свой автомат, ощущая дрожь в пальцах. Лойялист что-то говорит Китнисс, а она отвечает. Ничего не слышно, но я неотрывно слежу за тем, как меняется выражение его лица. И молюсь, чтобы он не нажал на курок. Слишком долго, слишком… По телу пробегает нервная дрожь. — Я ему не раб! — доносится до меня возмущение лойялиста. Затем снова лишь неразборчивые звуки. Все ждут, словно от этого разговора зависит судьба всего человечества. Так и есть. Если он ее застрелит, жизнь кончится и для нас. Секунда. Другая. Он отбрасывает пистолет и закладывает руки за голову. Китнисс встает и выпрямляется. — Мы не враги! — громко говорит она, глядя на лежащих на земле людей. — Мы — семья. И у нас есть общий враг. И это Сноу. Сноу заставляет нас убивать друг друга, отправлять детей на смерть и прислуживать капитолийцам. Нам нужно объединиться. Присоединяйтесь к нам, и вместе мы направим свое оружие против Капитолия! Один из лойялистов вскакивает и стреляет из пистолета, Китнисс покачивается. Эна делает молниеносный шаг вперед и дергает ее на землю, падая вместе с ней, когда раздается второй выстрел. За ним гремят еще и еще, и уже не разобрать, кто и в кого стреляет. Я порываюсь броситься к Эне и Китнисс. Они лежат неподвижно, и от вида этой неподвижности к голове приливает кровь, в горло сжимается. Нет… Нет! Я падаю возле них и с облегчением обнаруживаю, что они живы. — Назад! — приказывает Боггс. Вместе со мной он подхватывает Китнисс и Эну, и мы убираемся с линии огня. За стенами штаба раздается грохот, сливающийся с криками. Приказы «стрелять», «бросить оружие» и «не стрелять» поступают одновременно, превращая все в хаос. Китнисс со стоном прижимает руку к ребрам. — Ты в порядке, солнышко? — спрашиваю я, склоняясь над ней. — Больно, но ничего. — Пуленепробиваемый костюм. Цинна — молодец, — говорит Эна. — И все-таки больше под пули не подставляйся. Кто бы говорил. На ее щеке замечаю кровь. — В тебя попали? — Это просто царапина, — отмахивается она. Я едва сдерживаюсь, чтобы не накричать на нее, не схватить. Страх все еще кипит под кожей. Китнисс опирается на плечо Эны, шагая вперед, и оглядывается на Крессиду и операторов. — Простите, ничего не вышло. — Нет-нет. Все отлично. Ты посеяла зерно сомнения, ты молодец. Просто обстановка была слишком напряженной, — отзывается Крессида.       В устало-тихой атмосфере планолета я сажусь на кровать рядом с Эной. Кладу возле себя пластырь и проспиртованные салфетки. Она тихо фыркает в ответ на это, но все же покорно подается вперед. Я осторожно стираю засохшую кровь с ее кожи, салфетка окрашивается в оранжево-розовый. Эна слегка морщится, когда спирт начинает пощипывать. — Спасибо, — говорит она, когда я заканчиваю. Я заправляю выбившуюся из хвоста прядку ей за ухо. Мы сидим совсем рядом, между нашими пальцами всего пара дюймов, столько же между лицами. Я тянусь к ней, мягко целую в губы, потом прижимаюсь своим лбом к ее. Сколько раз нам еще придется оказаться на линии огня? Сколько еще смертей впереди? Слишком много. Смерть тенью следует за нами каждый день и скрывается в темноте каждой ночи. И мы будто бы выходим на финишную прямую, но заветный финиш бесконечно далеко. Все равно что идти к горизонту. Эна кладет ладони мне на плечи, отодвинувшись и немного запрокинув голову, заглядывает в глаза. — Ты устал? — ее голос звучит хрипло, и она прочищает горло. — Уже давно. Эна улыбается, но грустно, с нескрываемой тоской. Я скучаю по ее прежней улыбке, по ямочке, появлявшейся на правой щеке, по золотисто-зеленым искоркам радужки. Она давно не улыбалась по-настоящему. Ее взгляд сейчас теряет огоньки ярости и гнева, вспыхивающие при упоминании о Сноу или разрушенных дистриктах, в нем остается только тяжелая дымка ожидания и слабое сияние надежды. — Это пройдет, — шепотом обещает она. Я усмехаюсь в ответ на это не очень-то вдохновляющее обещание. Пройдет… Ну что за слово? Скольжу ладонями по ее лопаткам, ощущая их остроту. — Конечно. Однажды, — как бессмысленное эхо отзываюсь я.       Взятие Второго — большой шаг для всего дела. Об этом говорят на каждом углу, и спорить с этим сложно. Но то, что находится внутри границ Великой Цели, то, мелкое и незначительное по сравнению с нуждами всего человечества, интересует меня намного больше. Я захожу в палату к Китнисс в тот момент, когда ей заканчивают перетягивать ребра. Весь ее живот — черный синяк. Выглядит жутко, но могло быть гораздо хуже. Она надевает серую бесформенную кофту и поднимает на меня глаза. — Тебе надо навестить Пита, — говорю я. — Я был у него. Он начинает вспоминать. Побледнев, она качает головой и прижимает руку к перетянутым ребрам. В ее взгляде столько страха, что мне одновременно и жаль ее, и хочется встряхнуть. — Нет, я не могу. Я не хочу. — Дело не в том, чего ты хочешь, а в том, что нужно ему, — твердо говорю я. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, пытаясь переломить волю другого. Я побеждаю. Тяжело вздохнув и тут же поморщившись от боли, она делает шаг к двери. Мы вместе идем по коридору, и я чувствую себя конвоиром, ведущим несправедливо осужденного на смертную казнь. Я гоню этот образ прочь. Все верно. Мои слова верны. И раз уж мне выпала участь стать ментором этих двоих, придется нести крест до конца. Игры еще не кончились. — Я подожду тебя, — говорю я. — Он пристегнут, поэтому бояться нечего. Кроме его слов. Не всем из которых стоит верить. Я отхожу назад, давая ей время на то, чтобы решиться открыть дверь. Ее пальцы дрожат над ручкой пару мгновений, прежде чем решительно надавить на нее. Я прислоняюсь спиной к стене, снова погружаясь в ожидание. То, что в жизни приходится так много ждать, — настоящее проклятье. Разговор будет нелегким. Это точно. Лица тех, кого раздавил Капитолий, проносятся, словно в калейдоскопе. Бледные, изможденные. Безжизненные. Я вспоминаю смертельный жар огня, пожирающего мой дом вместе с моей семьей. Безвольно лежащую на земле руку Ленор. Серые камни на могилах отца и Лукаса. Слишком тихих сестричек, не проснувшихся утром в своей кроватке. Закрытые глаза Мейсили. Затихшую Вайресс и ушедшую Мэгз. Ампера, Рубаку и всех остальных. И если Пит, Карла и мы сами окончательно утратим все то, что делает нас нами, то как нам найти место в новом мире, если однажды он наступит? Мы пропитаны этим Панемом. Отравлены Голодными Играми. Мы Победители. Но там, в обещанном дивном мире, мы больше ими не будем. Дверь палаты распахивается, и Китнисс выскакивает в коридор, едва уколов меня ледяным взглядом. Я отталкиваюсь от стены и иду за ней. — Что, все плохо, солнышко? Она резко оборачивается, тяжело дыша. Ярость и обида душат ее. Она сжимает кулаки. — Не надо было идти к нему! Он сказал, что его жизнь была бы намного проще, если бы я тогда умерла. Я мимолетно задумываюсь о том, какой именно момент имеется в виду, но тут же досадливо отбрасываю нелепую мысль. — Он прав. Без тебя его жизнь была бы намного проще. Но она — штука сложная. Значит, все так, как надо. Она стоит неподвижно, а потом делает большой неверный шаг, почти падая мне в руки. Я обнимаю ее, как ребенка. В общем-то ребенком она и является.       Несколько дней спустя мы сидим в столовой. Людей вокруг не очень много: большинство готовится к активным наступательным действиям. Революция на пороге общего вооруженного переворота, от результатов которого зависит итог и дела, и наших жизней. Финник резко выпрямляется, заметив что-то за моей спиной. Я оборачиваюсь и вижу Пита и Карлу в сопровождении Моны, Джоанны и Боггса. Карла опирается на трость, идет медленно, упрямо поджав губы. Финник оказывается рядом с ней за одно мгновение. Китнисс же встречается взглядом с Питом, и в воздухе повисает опасное, враждебное напряжение. — Смотрите, кого мы привели! — радостно восклицает Джоанна и опускается на свободное место рядом с Траяном. — Вы снова в строю? — спрашивает Гейл, глядя на них без особого воодушевления. Пит ставит свой поднос на стол и зло хмыкает. Карла морщится. — В строю — это громко сказано, — отвечает она. Схватив галету, придирчиво разглядывает ее, потом кусает и тут же с отвращением отбрасывает от себя. — Еда на вкус как картон. Просто отвратительно. Привет, Энни. Энни поводит головой, потом неловко машет. Мадлен едва заметно вздрагивает и отводит взгляд. Рядом с Карлой она как-то теряется, съеживается. — Вполне возможно, что это проблема еды в Тринадцатом, — отвечает Эна. — Она и на вид не очень. Пит закатывает глаза и сильно сжимает в пальцах вилку. — Вы тут неплохо обустроились, — замечает он. — Мы старались, — мрачно отзывается Китнисс. — Круто, наверное, быть Сойкой. Тебе все приносят на блюдечке, прыгают вокруг. — Знаешь, да, по крайней мере никто не промыл мне мозги, — огрызается она. Я смотрю на нее с осуждением. Она даже не пытается быть доброй. Колючая, как еж. Пит отбрасывает вилку и отодвигает поднос. Наклонив голову, рассматривает ее с презрением и ненавистью. — Не понимаю, что я в тебе нашел. Что все в тебе находят. И, кстати, не такая уж ты симпатичная. Он встает. Стул со скрипом отъезжает назад. — Да, Финник, приглядывай за своей девушкой. Я могу за ней и приударить, не думаю, что она будет против. Карла хмыкает, а потом, подхватив трость, бьет ею его по плечу. Ее пальцы разжимаются, и Мона невозмутимо ловит палку. — Целилась в голову, но координация ни к черту, — говорит Карла, разминая запястье. — Слушай, ты правда раздражаешь. Ты не один пострадал от Капитолия, поэтому прекращай уже ныть. Лицо Пита теряет злое выражение, уголки губ опускаются. — Ты сама выбрала остаться на Арене. Я тебя не просил, — тихо говорит он. — Я выбрала не бросать тебя. Арена — не мой выбор. А быть Сойкой — не выбор Китнисс. Или стать капитолийской игрушкой. Или лабораторной крысой. Она отворачивается, мусолит хлеб, и я замечаю, как сильно у нее дрожат пальцы. Пит перекатывается с пятки на носок и уходит из столовой в сопровождении Боггса. — Как приятно быть в теплом окружении друзей, — цокает Траян, откидываясь на спинку стула.       На следующий день Коин объявляет о формировании отрядов. До наступления на Капитолий остаются считаные недели подготовки. Это уже не искра, не пламя. Пожар. И сгорим ли мы в нем все вместе? Скоро узнаем.