Жить полной жизнью можно лишь ценой собственного «я».
Хеймитч
Дни изнурительных тренировок в составе военного отряда высасывают из меня все силы. Мы бегаем, прыгаем, отжимаемся, уворачиваемся от механических препятствий, бьем груши и друг друга. Грохоты выстрелов звучат у меня в ушах постоянно. Даже во сне я слышу их и просыпаюсь рывком. И каждый раз, обливаясь потом, я пытаюсь убедить свое тело, что ему не больше двадцати, что оно не знало серьезных травм и ранений и периодов запоя. Оно не убеждается: слишком хорошо знает, что ему за сорок. И отчаянно мстит мне за мое легкомысленное, наплевательское отношение.
В Тринадцатом мы тренировались почти каждый день, но таких напряженных занятий спортом у меня не было никогда. Единственный плюс, который я могу отметить, так это то, что обливаясь потом и хрипя от невозможности дышать, я не могу думать об Эне, Китнисс и остальных.
Нас учат не просто стрелять, драться или уворачиваться от смерти. Нас учат выполнять приказы. Мы повторяем одно и тоже сотни раз, пока не превращаемся в клонов, пока не начинаем говорить так же, как командир отряда. Наши вдохи едины. Наши шаги едины. Наши голоса едины.
Волей-неволей начинаешь верить, что у всего отряда есть связь, что все мы одно, а значит, можем предсказать действия друг друга и доверять друг другу и особенно — командиру.
Кстати, о нашем командире. Он носит гордое имя Фабий Сципион, и это пафосное сочетание имен древнеримских полководцев весьма прямо говорит о том, что его родители— перебежчики из Первого. Сам он родился уже в Тринадцатом и прожил здесь больше сорока лет, поэтому в его преданности дистрикту и Альме Коин сомневаться не приходится.
Его громкий низкий голос подгоняет не хуже удара хлыста. А взгляд суровый и жесткий. Этот парень упивается своей властью и возможностью выстраивать людей так, как ему нравится. В другой жизни он мог бы стать главой миротворцев. Кем-то вроде Треда.
И вот, когда мы проникаемся этим засранцем и перенимаем его манеру
говорить… орать, нас одевают в полевую военную униформу и зашвыривают на границы Капитолия, откуда мы должны будем прогрызать дорогу к его сердцу — дворцу Сноу.
Людей здесь целая тьма. В общей сложности десять отрядов и куча разных отделов. Небо серо-красное от пыли и взрывов, земля вздыблена. Нас, не всех, а только наиболее близких к революции, провожают в подвал одной из захваченных многоэтажек, где находится штаб. Командующие отрядов по-военному коротко приветствуют нас. На большом круглом столе разложены карты, где отмечены и другие отряды в разных частях города, и схемы. Их нам показывают, напоминая, что мы весим побольше, чем простые рядовые. Впрочем, я не сомневаюсь, что действительно важные сведения нам никто не сообщит.
— Итак, наша цель — захват вот этого квартала, — полковник Луден указывает пальцем на место на карте. Примерно в трех милях от нас. — Она находится на возвышении, оттуда нас легко обстреливать. Мы как на ладони.
— Известно, сколько там людей? — спрашивает Траян.
— Пять сотен. Отлично вооружены. Это не самый большой отряд, конечно, и не самый сильный. Основные силы защищают центральную часть Панема: дома элиты и дворец. Кроме того, после захвата высоты мы окажемся на основных улицах Капитолия. Там всюду размещены капсулы-ловушки, поэтому выполняйте приказы командира, чтобы не умереть.
Карла подходит ближе и внимательно рассматривает карту. Ее рука зависает над западной частью города, где синим карандашом начерчена окружность, подальше от остальных отрядов.
— Это что?
— Капитолийское Организованное Революционное Движение, — отвечает полковник.
— КОРД, — эхом повторяет Карла, ее губы подрагивают, она отворачивается. — А в их рядах сколько людей?
— Нас было пятьдесят. Теперь несколько сотен, — отвечает Мадлен.
Карла прищуривается, окидывая ее острым взглядом. Потом кивает.
Джоанна берет со стола листовку с символом огненной сойки-пересмешницы.
«Пламя разгорелось! Сдавайтесь, если не хотите сгореть в нем!»
Джоанна фыркает, глядя на строчки. Траян забирает листовку из ее руки и качает головой.
— Это бесполезная трата бумаги. Лучше было бы напечатать на одной стороне усталых, раненых и убитых капитолийских солдат, сражающихся за Сноу, а с другой — сытую, уверенную, сильную армию Сойки. Можно пообещать всем равные возможности и одинаковые пайки: шоколад, белый хлеб, чернослив, курицу…
— Издеваетесь? — хмыкает подполковник Зарр. — Вы не понимаете, где оказались. Это вам не безопасные стены Тринадцатого. И уж тем более не пир в Капитолии. У нас самих здесь каша на воде и батончики, режим дисциплины и экономии.
— Послушайте, — Траян бросает листовку на стол. — У них пять сотен человек, если хотя бы пятьдесят засомневаются, а десять сдадутся в плен, то цель будет достигнута на несколько часов быстрее, когда счет идет на минуты, а наших людей пострадает в разы меньше. Это пропаганда. Плутарх Ховенсби целится в основном на людей из дистриктов, ну а мы должны облегчить себе задачу среди вражеской армии. Демонизировать врага, деморализовать его. И вот победа уже в наших руках. А с ней — никакой больше строжайшей экономии.
Командующие смотрят на него кто с безразличием, кто с насмешкой. Для них он капитолийский шут, тотальный идиот. Их бесит его манера, его акцент и его внешний вид, слишком лощенный и нарочито небрежный. Даже одетый так же, как и мы, он выбивается из наших рядов. Все время чужой, инородный.
— Послушайте его. Он может убедить людей, что штаны — великое зло. Значит, и переманить врагов на нашу сторону для него раз плюнуть, — говорит Карла.
Траян скрывает улыбку в ответ на ее слова. Командующие недоуменно приподнимают брови, потом Зарр пожимает плечами.
— Да пусть занимается, Джеффер будет только рад. Я лично считаю, что лучше пары мощных бомб средства нет.
— Да, займитесь листовками, Джеффер сам найдет вас, — соглашается Луден. — Вы все присоединитесь к рядам капитана Кловиса.
Капитан делает шаг вперед, и только тогда я замечаю его. Высокий, светловолосый, бледный. Но в лице у него жесткость, суровость. Если переживет войну, может дойти до генерала. С таким-то взглядом.
Вот и надо было привыкать к Фабию?
— Готовьтесь к постоянным обстрелам, здесь тихо не бывает. Если кто-то передумал, то это последняя возможность вернуться в Тринадцатый, — добавляет Зарр.
Никто возвращаться не собирается. Фабий остается, мы же отправляемся к остальным солдатам. Едва успеваем зайти в подвал, где устроили временное пристанище, как в сторону двери летит что-то. Я уворачиваюсь от чужого сапога, тот пролетает перед носом капитана и уныло шмякается на землю.
— Совсем охренел, урод?!
Один из солдат бросается на другого, сбивает его с ног. Они катятся по земле, избивая друг друга со звериной жестокостью. Кажется, мы подоспели к самому взрыву ссоры. Я поражено открываю рот и собираюсь вмешаться, как капитан Кловис делает шаг вперед и рявкает так, что кровь стынет в жилах:
— А ну отставить! Разошлись ЖИВО!
Солдаты, еще секунду назад разбивавшие друг другу лица, вскакивают, как ошпаренные. Вытягиваются в постойке смирно.
— Устроили тут хрен знает что! — рычит Кловис. — Сейчас время для грызни? Я бы спросил, что у вас случилось, если бы мне не было абсолютно наплевать. Собак, которые своей дракой подрывают дисциплину, убивают. Не вызывайте во мне желание пристрелить и вас, как тупых животных.
— Так точно, сэр! — отвечают не только двое дравшихся, но и остальные.
Полковник Кловис поворачивается к нам, окидывает нас ледяным взглядом. Его жесткое лицо словно высечено из камня. Его рука едва ли дрогнет.
— Располагайтесь. Подъем на рассвете.
Мы отходим в сторону, чтобы командир мог выйти.
— А я боялась, что здесь будет скучно, — шепотом говорит Карла.
Я невольно сглатываю. Добро пожаловать в священную революцию.
Я сижу на спальном мешке, накинутом на бетонный пол. Керосиновая лампа желтоватым светом разгоняет темноту. Джоанна бросает мелкие камушки в стену, и они, звонко ударившись о нее, отлетают обратно. Карла рисует в блокноте, едва смотря на лист. Я же позорно проигрываю в карты уже третий раз. Марти, выходец из Пятого дистрикта, шулер вне всяких сомнений. Это видно по его хитрому взгляду и ухмылочке. Эны на него не хватает. Джулс, солдат из Тринадцатого, очень сосредоточена, как будто от итога игры зависит ее жизнь, а не только объем кошелька.
— Всем привет! — Ариадна садится на пол, рядом с ней опускаются еще двое. — Знакомьтесь! Это Ник и Сирша Тэччер. Они из Четвертого. Веселые ребята, раньше ловили креветок.
Я хмыкаю, оглядывая компанию. Веселые ребята слишком уж мрачные.
— Быстро находишь друзей, Ари.
— Ну надо успевать, пока их еще можно искать среди живых.
Марти и Джоанна смеются в ответ на это мрачное замечание, я киваю, приподняв брови. Что ж. Резонно. В этот момент здание сотрясается от взрыва. С потолка сыпется каменная крошка.
— Ник Тэччер? — переспрашивает Карла, не обращая внимания на взрыв.
Стены стонут, дрожат. Тут не поспишь, нервы на пределе. Капитолийская армия пытается вымотать нас, обессилить. Банальный ход и действенный.
— Да, а что? — он наклоняет голову и прищуривается.
— Тебя зовут как трибута с первой Бойни.
— Он наш дедушка, — поясняет Сирша, удивив меня. — А ты что, всех трибутов помнишь по именам?
Карла фыркает и заинтересованно подается вперед, бесцеремонно разглядывая Ника и Сиршу. Оба они коротко стрижены, загорелая кожа блестит в свете лампы. Я замечаю, что их движения и мимика похожи, синхроны. Словно это две версии одного человека.
— Как так вышло? Когда он успел дать потомство?
— Он времени зря не терял, — хмыкает Ник. — Но даже не догадывался насколько. Он не успел узнать, что станет отцом. Папа родился через восемь месяцев после его смерти.
Я бросаю карты. Доигрывать нет никакого желания. Джулс и Марти без всяких возражений прерывают партию. Карла, словно не ощутив болезненной атмосферы, просто потеряв интерес, снова берет карандаш и принимается водить им по бумаге.
— Много наловили? — вдруг интересуется Джоанна.
— Что? — недоуменно спрашивают Тэччеры.
— Креветок.
Ник усмехается, а Сирша кривится, прежде чем ответить:
— Достаточно, чтобы от одного этого слова начинало тошнить.
Каждый раз нажимая на курок, я жду услышать грохот пушки. Вместо этого в ответ раздается следующий выстрел. Воздух здесь пыльный, пахнет кровью. Мы прячемся за зданиями или в зданиях, бросаем гранаты и дымовушки, сражаясь за каждый клочок земли. Вроде своей, а вроде чужой. Мы боремся за свободный Панем, а отвоевываем Капитолий.
— Ну, проредим ряды этих засранцев! — бодро восклицает Грег, вскидывая оружие.
— Столько, сколько я, все равно не выкосишь, — ухмыляется Ной.
Теперь и не скажешь, что пару дней назад они дрались с ненавистью в глазах. Они всегда вместе и всегда одинаково тупо шутят.
Пули свистят за спиной, пока мы трусцой передвигаемся от здания к зданию. Мы стреляем в белое, капитолийцы — в черное.
— Пригнись! — Ари дергает меня за руку.
Прижавшись к стене, мы пригибаемся к земле. Сверху сыпется песок к камень. Пули пробивают бетон так легко, словно это стекло или натянутая ткань.
— Дерьмо, много их, — шипит Ари, когда мы продолжаем путь.
Я вскидываю автомат и стреляю. Миротворец вываливается из окна, тяжело падая в желтую траву.
— Отличный выстрел.
— Смертельный, — отвечаю я.
Следующая пуля пролетает почти у моих ног. Ной ругается от боли, видимо, в него попали. Мы слишком открыты, на виду. Это хреново. Сильно уменьшает шансы на выживание.
— В укрытие! — кричит капитан, приказывая скрыться в доме.
Сам он бросает в миротворцев несколько гранат.
Мы собираемся нырнуть в черный провал вместо двери, как позади раздается вскрик. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть упавшую Джулс.
Я не раздумываю, бросаюсь к ней мимо Грега, поддерживающего раненого Ноя. Джулс приподнимается, тянется ко мне.
Следующая пуля попадает ей в голову. Я застываю, глядя, как кровь брызгает на землю, как обмякает шея Джулс. Грохот разорвавшихся гранат оглушает. Здание напротив рассыпается на куски.
— Хеймитч! — кричит мне Ариадна.
Я чувствую, как что-то обжигает мою руку. Стреляю в противника, которого не вижу, и бросаюсь назад. К остальным.
Тело Джулс остается лежать на улице Капитолия.
Опустившись ночью на бетонный пол нового захваченного здания, я думаю об Эне. Понятия не имею, где она сейчас. В паре кварталов или на противоположном конце города? До радио теперь не добраться. Никакой связи. Я не позволяю себе представлять, как пуля капитолийского миротворца попадает в нее, опрокидывает на землю. Здесь нет портретов, вспыхивающих в небе. Погибшие на этой войне — всего лишь трупы. Сопутствующий ущерб. Большую часть из них скинут в братскую могилу. Их имена исчезнут, словно их никогда и не было. Никто не упомянет их в торжественной речи, посвященной победе над Сноу. Если такая речь вообще когда-то будет произнесена.
Марти не предлагает сыграть в карты, только уныло тасует колоду, мрачно глядя в никуда. Играть не хочется. Не после того, как Джулс убили на наших глазах.
— Выглядишь не очень, — замечает Карла, садясь рядом.
— Поверь, ты не лучше, — хмыкаю я.
Мы недолго молчим. Глухие звуки взрывов смешиваются с голосами других солдат отряда, превращаясь в белый шум в моей голове.
— У тебя тоже есть чувство дежавю? — интересуется Карла, возвращая меня в реальность.
— Из-за чего?
— Много новых лиц, мало смысла запоминать имена. Я как будто снова в Тренировочном центре. А выйдем на улицу — окажемся на Арене.
— Я пытаюсь запоминать их.
— Зачем? Один умирает — пришлют другого. Мы все здесь — фигуры на шахматной доске. Кто пешка, кто слон. В итоге все мы ничего не значим.
Я морщусь, не желая вступать в этот разговор. Не хочу лишний раз думать о том, что все наши действия — мышиная возня. Ничего не меняется. Мы все так же умираем. Теперь просто за другую идеологию и за другого президента.
— Покажи руку, — требует Карла. — Просто царапина. Сейчас обработаю.
— Да брось, это ерунда.
— Ага, ее как раз достаточно, чтобы никогда не увидеть нашу славную победу.
Нахмурившись, она смачивает бинт спиртом и протирает рану. Я стараюсь не обращать внимания на жжение. Пальцы Карлы слегка подрагивают, и я гадаю, как она умудрилась влезть в отряд так скоро, после выписки. Возможно, Коин просто наплевать на ее жизнь, так что она решила не тратить нервы, борясь с раздражающим упрямством этой девчонки.
— Ты знаешь, что Пит присоединился к отряду Китнисс? — спрашивает Карла.
— Что?!
— Да, Коин отправила его к ним. Я успела услышать до того, как мы ушли от радио и цивилизации.
Я сжимаю кулаки.
— Как она могла отправить его? Он опасен для Китнисс.
— Ну, на то и расчет, — пожимает она плечами. — Сломанный Капитолием, Пит убивает свою возлюбленную, которая несла свободу от жестокого гнета Сноу. Объединяйся, народ Панема, чтобы и твоих любимых кто-нибудь не убил!
Мне хочется встряхнуть ее, чтобы она перестала. Это слишком даже для нее. «Гладиатор» оставил ее озлобленной, острой, как бритва. Обнажил все худшее, выкрутил на максимум.
— Ой, не злись, — цокает она, поправляя рукав моей кофты. — Я не смеюсь над этим. Просто хотела спросить. Думаешь, мы меняем режим или его главу?
Я задумчиво покусываю губу. Хотел бы я знать.
— Тебе не нравится Коин? — спрашиваю вместо ответа.
— Она хороша. Жесткая, властная, опасная. Готова решительно уничтожать врагов и аккуратно устранять слишком популярных союзников, — я не сомневаюсь, что это связано с Питом и Китнисс. Помолчав, Карла добавляет: — Но она слишком строит из себя принципиальную, светлую, чистую проводницу кары Божьей. Она так верит в революционные идеалы, что аж бесит. Я думаю, цель любой революции — захват власти в свою пользу, а не дарование прав и свобод всем страждущим. Я бы уважала ее больше, если бы она не врала, что не хочет заполучить трон Сноу.
Следующий день мало отличается от предыдущего. И следующий за ним тоже. Мы медленно продвигаемся вперед, тесня миротворцев со всех сторон. В городе холодает, но адреналин в крови не дает замерзнуть. Мы стреляем по окнам, за которыми прячутся капитолийские солдаты. Их сопротивление слабеет: осталось мало живых. И вот, когда победа уже близко, Ариадна кричит:
— Гранаты!
Они прилетают нам под ноги. Мы бросаемся в стороны, взрывная волна относит нас дальше. Подбрасывает. Потом швыряет на землю.
В ушах звенит, я трясу головой. Ищу взглядом своих. Грег прижимает ладонь к разбитому лбу. Капитан Кловис поднимается с земли и стреляет туда, откуда прилетели гранаты. Меня прошибает током, когда я вижу раскинувшегося в неестественной позе Марти. Джоанна, Ариадна и Мадлен живы и целы. Карла поднимается с Ника и протягивает ему руку. Он оборачивается и натыкается взглядом на отброшенную назад и неподвижную Сиршу. Она, как и Марти, похожа на сломанную куклу.
Ник бросается к сестре, встряхивает ее. Его крик похож на звериный вой. Капитан Кловис подходит к нему и кладет руку на плечо, но Ник его словно не слышит.
— Надо идти, — говорит капитан. — Здесь мы закончили.
Шорох шагов заставляет всех нас напрячься, замереть с оружием наготове. Два миротворца медленно подходят к нам, подняв руки с зажатыми в пальцах листовками.
— Мы сда… — начинает один.
Следом за грохотом выстрелов на белой форме обоих проступают быстро разрастающиеся красные пятна. Миротворцы падают на землю, чтобы никогда больше не подняться. Ник опускает автомат.
— Что ты сделал? — хрипло спрашивает Ари. — Они же хотели сдаться…
Ее лицо теряет свою холодную решимость, теперь в ее глазах плещется ужас. Когда миротворцы подняли руки, они перестали быть врагами. Они стали людьми. Ник не ликвидировал их. Он убил.
— Да плевать! Они не будут жить, когда моя сестра мертва! — кричит Ник, срывая голос, и наставляет автомат на Ариадну.
Я делаю шаг вперед, закрывая ее.
— Опустить оружие! — жестко приказывает капитан.
Ник несколько мгновений сопротивляется. Затем отступает.
Капитан Кловис забирает у погибших миротворцев оружие, а потом достает листовки с призывом сдаться и разрывает их, прячет клочки в карман. Мир не должен узнать, что революционеры не сдерживают обещаний.
