Терновый венец

      А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах.

      Эна       Я опускаюсь на пол и вытягиваю ноги. Чувствую себя охренеть какой уставшей развалюхой. Пит поднимает на меня загнанно-настороженный взгляд, и я протягиваю ему протеиновый батончик. Он с сомнением крутит его в пальцах, потом дергает уголком губ. Потерянный, надломленный мальчик. — Твоя очередь стеречь меня? — Да, вроде того, — отвечаю я. — Как ты? В порядке? — А не видно? — Ну, выглядишь ты так же паршиво, как и все мы. Он хмыкает, внимательно смотрит на меня, словно пытаясь заглянуть сквозь меня и увидеть стену за моей спиной. Черты его становятся жестче, а в глазах появляется такой злой блеск, что я напрягаюсь, испытывая неприятный, липкий страх. Он связан, напоминаю я себе. И безоружен. И все-таки он сильнее меня. А я подошла слишком близко. Пит усмехается, будто прочитав мои мысли. — Я не собираюсь причинять тебе вред. В его голосе столько обиды и презрения, что становится тошно. — Ты и не можешь. — Уверена? — Скорее верю в это. Его жесткий, холодный взгляд вспарывает меня, как скальпель. Этот Пит, озлобленный, сломанный и жестокий, пугает меня, пусть я и пытаюсь бороться со страхом. Я чувствую себя слабой, никчемной, потому что в глубине души знаю: я могла бы сдаться, смириться. Сказать, что Пита больше нет. Но отпустить его — значит дать Капитолию победить, значит лишить Китнисс счастья, значит проиграть самой. — Скажи, а ты можешь навредить мне? Застрелишь меня, капитолийского переродка, если я попытаюсь убить Китнисс? Я чувствую, что он подначивает меня, пытается вывести из себя, чтобы разломать, добраться до скрытого. Убить его? Ранить? — Нет. Пит сразу тускнеет, теряется. Я чувствую, как начинает пощипывать в глазах. — Почему? — Потому что ты должен жить, Пит. Ты хороший, намного лучше меня. И ты сможешь бороться. Ты же победитель, ты уже смог не просто выиграть, но и поставить свои условия, поэтому я знаю, что ты справишься. Ты все вспомнишь. Я говорю быстро, несколько сбивчиво. Уголки его губ подрагивают в такт моим словам. — Пока я помню только то, что правила навязал вовсе не я. — Ты ее поддержал. И ты отличный игрок, Пит. Я хочу сказать ему многое, но не знаю, что он готов услышать, а что — нет. И я проглатываю слова, которые пеплом оседают на моем языке. Мне кажется, мы с ним похожи. Не на первых ролях, но на виду. И все-таки он больший боец, чем я. Всю свою жизнь я смирялась, ложилась на алтарь, как молчаливый ягненок. Я сдавалась. Я отпускала. Даже мою жизнь мне подарили, я не смогла бы выгрызти ее на Арене и, возможно, сломалась бы сотню раз на своем жизненном пути, если бы не находился кто-то, готовый вытащить меня на поверхность из-под толщи воды, в которую я проваливалась. Я молилась, чтобы все стало лучше в ответ на мою покорность. Но мои молитвы никогда не слышали. Все становилось хуже, я только теряла все и всех. Добровольно. И сейчас я словно на тонком мосту, а подо мной бурлит, разбиваясь об острые камни, река. Неверный шаг — и я упаду. Но никто из моих любимых упасть не должен. — Знаешь, ты мне уже почти как… — я запинаюсь, подбирая слово. — Как кто? Как брат? — О нет, только не это. Пожалуйста, не будь как мои братья. Он тихо фыркает, его взгляд теплеет, хоть и не теряет до конца своей холодной отчужденности. Поддавшись порыву, я обнимаю его. Осторожно. Чтобы не спугнуть. Словно пытаюсь приласкать дикую собаку. И Пит сперва замирает, потом расслабляется, позволяя мне слегка притупить свое чувство вины.       Час спустя мы собираемся и выходим. Каждый шаг не улице — риск. Каждая трещина на асфальте — потенциальная ловушка. И все же мы продвигаемся вперед, потому что не имеем права оставаться на месте. Камеры фиксируют каждый шаг, а Финник помогает Питу выучить свой текст. Я слабо улыбаюсь, наблюдая за этими двумя. Очень мило, если честно. — Стоп! — Боггс поднимает руку. — Впереди ловушка. Он указывает на пространство, между домами, потом поворачивается к Китнисс. — Давай. Ее не нужно просить дважды. Достав стрелу, она занимает удобную позицию. Боггс разгоняет нас по разным сторонам, чтобы мы спрятались в укрытии. И Китнисс выпускает стрелу. Опустив лук, отбегает ко мне. В следующий миг устройства в проходе активируются и выпускают пламя. Даже на расстоянии я чувствую жар и передергиваю плечами. Из нас получился бы ужасный, горелый шашлык на радость Сноу, если бы не голограф. Пит на противоположной стороне тихо что-то шепчет и бьется виском о приклад своего ружья. Его потряхивает от слишком сильного стресса. Китнисс закусывает губу, глядя на него. Финник кладет ему руку на плечо, успокаивая, возвращая в реальность. — Выходим, — говорит Боггс и поднимается. Он идет впереди, мы следуем за ним на небольшом отдалении. Я оборачиваюсь к Питу и Финнику и вздрагиваю, когда вдруг раздается громкий хлопок. За ним — крик. Не нужно смотреть. Если не видеть, то все будет в порядке… Мой взгляд находит Боггса. Его лицо, его руки, его тело, кровь. Кровь и ошметки ног. Чуть поодаль — одна из сестер Лиг, корчащаяся от боли. Меня прошибает холодным потом. Я застываю на мгновение, будто снова оказалась на Арене. Я это уже видела. Я подрываюсь к Боггсу, скидываю рюкзак, чтобы достать жгуты. Уже через мгновение я стою на коленях, перетягивая конечности, чтобы остановить потерю крови. Китнисс падает рядом, склоняется над Боггсом. — Возьми его, осуществи свой план, — говорит он. — Что? Митчелл помогает мне со жгутами, Гейл тоже подходит ближе. Я чувствую, как немеют пальцы. Запах крови такой сильный, а плоть такая тошнотворно горячая… Я стараюсь не смотреть на отлетевшие в сторону сапоги. — Я, командир отряда 451 Джереми Боггс, передаю управление голографом… Назови свое имя. — Китнисс Эвердин. Я вижу, как голограф едва не выскальзывает из его ослабевшей руки. Китнисс подхватывает его, наклоняется ниже, чтобы услышать его ставший очень тихим голос. Это конец. Я осознаю это прежде, чем Боггс испускает последний вздох. Я знала это еще до того, как начала накладывать жгуты. Я видела это прежде. Я знала финал. — Он мертв, — говорит лейтенант Джексон. Митчелл роняет руки на колени, оглушенный. Я бросаю взгляд на Лиг. Она не кричит, тихо стонет, и ее, судя по всему, задело осколком. По крайней мере, она жива. Ее сестра и Мессала подхватывают ее под руки. Идти самостоятельно она не сможет, повязка на ее ноге быстро багровеет. Китнисс медленно поднимается. Я замечаю кровь на моих ладонях. Ужас поднимается в груди, встает в горле, мешая дышать. Я отчаянно пытаюсь очистить кожу, содрать ее, если придется. — Держи, — голос Гейла возвращает меня в реальность. Я с благодарностью принимаю мокрый платок. Нельзя теряться, я должна быть собранной. Меня не ранило, не убило, но я тут готова в истерику впасть. Так нельзя. Иначе буду балластом для всей нашей компании. Я старательно не смотрю на Боггса, особенно на его ноги. — Нам нужно… — начинает лейтенант Джексон. Митчелл делает шаг и наступает на какую-то шаткую плиту. Металлический скрежет заставляет всех напрячься. Дерьмо. Сколько здесь ловушек? Металлические ворота закрывают просветы между домами. Мы в западне, клетка захлопнулась. Черная жижа начинает заливать двор. На вид густая, клейкая, мерзкая. Бежать. Надо убираться отсюда как можно дальше. Мы несемся прочь. Гейл подхватывает раненую Лиг и несет на своих плечах. Я стараюсь не терять Китнисс из виду, пока мы бежим к ступенькам, чтобы взобраться выше и укрыться в каком-нибудь доме, молясь, чтобы там нас и не погребло. Пит вдруг выскакивает передо мной, хватает Китнисс за шиворот и швыряет на землю. Приклад его автомата почти задевает ее, но она успевает перекатиться. Я ускоряю бег, но Митчелл успевает раньше. Он ловит руку Пита, пытается остановить его. Их схватка яростная, Пит словно обезумел. Он отталкивает Митчелла, и тот не удерживается на ногах. Отлетает на полфута и падает в жижу. Секунда, и его подбрасывает в воздух. Металическая сетка с шипами разрывает его плоть, и густая кровь дождем проливается на землю, смешиваясь с жижей. По его неподвижности я понимаю: он умер. Пит снова замахивается на Китнисс, которая успела встать, но я влетаю между ними, удар приходится по моей скуле. В голове начинает трещать, я обрушиваюсь на ступени, ощущая их острую твердость всем телом. Пит наваливается сверху, сдавливая мое горло. — Пит! Пит! — я хриплю его имя. Касаюсь ладонью его щеки, собирая все силы, чтобы не паниковать и не пытаться бороться за глоток кислорода, не тянуться за ножом. — Очнись, Пит, это ведь ты. Пит Мелларк из дистрикта Двенадцать. Надо бежать в укрытие. Его хватка ослабевает, взгляд чуть проясняется. — Я Пит Мелларк из дис… — он отшатывается, отпуская меня. — Прости! Я поднимаюсь так быстро, как могу. Хватаю его за руку. Бежать. Надо бежать, мать вашу. Китнисс опускает лук и несется за остальными в высотный дом. Мы устремляемся за ней. Ноги едва касаются земли. Мы проносимся через два пролета, но дальше лестница разрушена. Все мы теснимся на лестничной площадке, а жижа поднимается все выше и выше. — Ну вот и конец, сейчас вылетит птичка и будет свет в конце тоннеля, — бормочет Финник. Сердце стучит в горле. Так близко к победе и так далеко от нее. Я думаю о Хеймитче, о сестре. В порядке ли они? От мысли, что мы можем больше никогда не увидеться, жжет в груди. Я оглядываюсь, но отступать некуда. Жижа закрывает последнюю ступеньку, облизывает край площадки и застывает, а потом стремительно сползает вниз, застывая на полу гладкой черной грязью. — И никакой птички, — тихо говорю я. Финник фыркает. Мгновение проходит в напряжении, потом оно отступает, болью оседая в плечах. Мое лицо такое тяжелое и пульсирующее, шею саднит. И все же это лучше, чем быть мертвой. — Так, ладно, — говорит Джексон, собравшись с мыслями. — Китнисс, отдай мне голограф, нужно уходить отсюда. — Нет, — она крепче сжимает устройство в руках и отступает на полшага. — Что это значит? — Боггс отдал его мне. — Это просто смешно. Джексон протягивает руку с такой решимостью, будто готова отгрызть Китнисс пальцы, если потребуется, чтобы забрать голограф. Гейл хватается за пистолет, следом за ним все вооружаются, нацеливаются друг на друга. Тринадцатый против победителей, отличная команда. Я чувствую, как бьется на шее пульс. — У меня особое задание от президента Коин. Боггс об этом знал, — голос у Китнисс звенит, как хрусталь, по которому бьют капли воды. — Что за задание? — лейтенант Джексон поводит плечом и солдаты Тринадцатого отступают на несколько дюймов. — Я должна добраться до дворца Сноу и убить его, снять это на камеру. Я смотрю на Китнисс, нахмурив брови. У всех нас сейчас одинаковое выражение лица. В глазах Джексон плещется насмешливое недоверие, потом ее лицо устало смягчается. Она кладет руку на автомат сестры Лиг, и та опускает его, а потом садится рядом со своей раненой близняшкой. Следом за ней все убирают оружие. Мгновение — и своих и чужих больше нет. Мы снова один отряд. — Хорошо, — соглашается Джексон. — Тогда веди нас, надо уходить. Китнисс запускает голограф, а со стороны улицы доносится шорох шин и шум двигателей. Джексон выглядывает в окно и стискивает зубы. — Капитолийцы. Надо убираться отсюда. — Она не сможет идти. Раненая сестра Лиг тяжело дышит от боли, потом качает головой. — Я останусь, задержу их. — Я не могу бросить тебя одну, — решительно возражает Джексон. — Я буду с ней, — говорит вторая Лиг. — Если получится, вы вернетесь за нами. Если нет — завершите начатое. Не получится. Это все знают. И все же мы делаем вид, что шанс есть, когда Джексон дает сестрам еще один автомат, а мы выбегаем из дома по застывшей черной жиже и несемся прочь, чтобы успеть до того, как капитолийцы придут и остановят нас. Мы преодолеваем довольно большое расстояние в рекордные сроки, забегаем в другой дом и поднимаемся вверх по лестнице, открываем дверь в квартиру. С улицы доносятся звуки выстрелов: сестры Лиг удерживают капитолийцев. Мы стоим у окна, полускрытого шторами. Я скрещиваю пальцы, хотя это кажется очень лицемерным. И позволяю надежде на то, что они выживут, пробраться мне в сердце. И в следующий миг раздается взрыв. Дом, где еще несколько минут назад были мы. Здание со стоном и грохотом осыпается на землю, погребая сестер Лиг под тяжелыми плитами. Финник задергивает шторы. — Здесь нельзя надолго оставаться, — говорит Джексон. Капитолийцы слишком близко. Мессала заглядывает в шкафчики, чувствуя себя здесь вполне свободно, а потом ставит на стол банки с консервами. — Улитка? — Гейл хмыкает. — Ничего себе. — Или кролик в сливках. И утка с персиком, — продолжает Финник. — За такую еду можно и сторону сменить. Джексон вздыхает, скидывает вещи на пол и садится на диван. Остальные устраиваются кто где: на стульях, в кресле, на полу. Я с наслаждением вытягиваю ноги и открываю консервы с улиткой. На вкус… склизко. Нормально. Лучше чувства голода, это точно. — Пять минут тишины, раньше я этого не ценила, — говорит Крессида. — Нужно забрать отсюда побольше консервов, — замечает Гейл. — Может, еще спички найдем или что-то в этом роде. Все согласно кивают. Я вздрагиваю, когда вдруг начинает играть гимн Капитолия. Включается телевизор, его голубоватый свет заливает наши лица. Надпись на экране призывно мерцает: «Обязательно к просмотру». Следом появляются наши лица. Павшие. Быстро они нас похоронили. Я смотрю на свою фотографию, испытывая смешанные чувства. Надеюсь, Хеймитч и Ари этого не видят. И Прим с Мэри. — Сегодня, — говорит появившийся на экране президент Сноу, — Капитолий одержал очередную победу. Сойка-пересмешница, вдохновительница и символ революции, как называют свои разбойные действия эти бунтовщики, погибла. Ее смерть была простой, прозаичной. Она и ее преспешники оказали сопротивление нашим солдатам, убили нескольких наших защитников, за что сами поплатились. Что говорить об этой шайке? — на экране появляется запись, где Пит толкает Митчелла. Я морщусь и тут же снова — уже от боли в щеке. — Они не могут договориться между собой, убивают друг друга. И это те, кто несет «славную революцию». Их идеи — пустой звук, пыль, которую они бросают вам в глаза. Их символ — всего лишь девчонка, которой повезло уметь неплохо стрелять из лука… Экран начинает рябить. Вместо Сноу появляется Альма Коин собственной персоной. — Простите, президент Сноу, я вас перебью. Эта девчонка, хорошо стреляющая из лука, как Вы сказали, на самом деле была отважной, сильной девушкой, готовой защищать свою семью, друзей и союзников. Китнисс Эвердин, Сойка-пересмешница… Она была не просто символом, но человеком, которого я уважала. Она вызывала восхищение, придавала сил бороться. И ее смерть, как и смерти остальных, — большой удар для всех нас. Мы не оставим это просто так, мы будем сражаться в память о ней, чтобы эта жертва не была напрасной. Вы называете нас преступниками? Разбойниками? Единственный преступник здесь — это Вы. И знаете, сила в правде. Скоро все встанет на свои места, угнетателей сотрут со страниц истории, но Китнисс Эвердин никогда не будет забыта. Эфир прерывается. Длинная речь. Это она сама придумала, или ей Плутарх сочинил? — Не знала, что она меня так любила, — хмыкает Китнисс. — Ну а как же? Ты ведь такая вдохновляющая и вызывающая восхищение, — ухмыляется Финник. Китнисс бросает в него подушку, но он легко уклоняется. — Эй! Нас вообще пару раз только упомянули и то даже не по именам. Как будто мы массовка какая-то. Вот как быстро забываются герои, — продолжает он. — Ладно, забытые и погребенные, нам нужно уходить, пока капитолийцы не разгребли завалы и не начали нас искать, — Джексон поднимается на ноги. — Посмотрите, есть ли здесь что-то ценное, кроме еды, и будем выдвигаться. — Я не пойду, — говорит Пит. Все мы поворачиваемся к нему. — Я опасен, я убил Митчелла. Это моя вина. Дайте мне морник и уходите. — Мы без тебя не уйдем, — отвечает Китнисс. Лейтенант Джексон кивает: — Верно. Ничего подобного не произойдет. Ты член нашего отряда, поэтому отставить всю эту чушь. Собирай вещи и сам соберись, возьми себя в руки. В смерти Митчелла нет твоей вины, но будет, если ты перестанешь бороться, сдашься. Дай Капитолию в своей голове отпор. Всем готовиться к выходу! Проходя мимо него, я коротко сжимаю его пальцы. Он слегка вздрагивает, смотрит на меня, потом на Китнисс. Я не нахожу полезных слов, банальности неуместны. Да и не мои слова ему нужны. Я ухожу, чтобы дать им поговорить и разобраться самим. Из полезного я нахожу бинты, шерстяные носки, серебряную зажигалку. В ванной замечаю свое отражение в зеркале. Ужас. Щека налилась красным, опухла. На шее — следы от пальцев Пита. Я застегиваю ворот куртки, чтобы спрятать их. Умываюсь холодной водой, чтобы хоть немного убрать отек. Больно и бесполезно. Натягиваю на лицо черный платок, скрывая нос и рот. Расчесываю пальцами волосы и собираю их в пучок, чтобы не мешались. Мой взгляд цепляется за лак для волос, стоящий на полке. Я беру баллончик в руку. Сзади значок: «легковоспламеняющийся». — Решила прическу сделать? — я поднимаю глаза и вижу в зеркале Финника. — Красота, все-таки, страшная сила. С тобой тоже поделюсь, не переживай. Я убираю баллончик в рюкзак с остальными вещами, зажигалку прячу в карман. Он улыбается, и мы выходим к остальным.       Вместо того, чтобы идти по поверхности, мы решаем спуститься в катакомбы, где шанс быть замеченными камерами пониже. Грудь сжимается от ощущения замкнутости пространства. Стены такие толстые, а лестницы уходят далеко вниз. Здесь пахнет влажностью, сыростью, плесенью. Затхлый душный воздух с трудом проходит в легкие. Поллукс идет тяжело, спотыкаясь, пока не останавливается совсем. Он прижимает ладонь к солнечному сплетению, пытаясь отдышаться. Кастор кладет руку ему на плечо, подбадривая. Поллуксу требуется несколько мгновений, чтобы прийти в себя. — С ним все в порядке? — негромко спрашивает Китнисс у Кастора. — Ему тяжело здесь находиться, хотя он знает эти места как свои пять пальцев, поэтому и предложил нам спуститься. Когда его лишили языка, заставили работать здесь. Мы пять лет не могли накопить денег, чтобы выкупить его отсюда. За это время он ни разу не видел солнечного света. Я отвожу взгляд и чуть ускоряю шаг.       Мы идем так долго, что коридоры начинают казаться бесконечными. Словно мы движемся по кругу снова и снова. Не думала, что у меня сложные отношения с замкнутыми пространствами, но, видимо, спертый воздух и усталость делают свое дело. Ноги гудят, но я стискиваю зубы и не жалуюсь. Даже здесь нам не обойтись без голографа. Капитолийцы распихали ловушки повсюду. Я сжимаю кулаки, борясь с раздражением. — Нужно найти место, где мы переночуем, — говорит Джексон к всеобщей радости. В особенности моей. Поллукс кивает и ведет нас по подземным лабиринтам в вытянутое, но не очень просторное помещение. Вдоль стен тянутся трубы, но на полу достаточно места, чтобы лечь нам всем и уснуть. Гейл пристегивает Пита к одной из труб. Он дежурит первым. Следом Финник, Китнисс, моя очередь почти в самом конце… Я просыпаюсь от плохого, тревожного сна, воспоминания которого сразу растворяются в реальности, но неприятным осадком остаются на языке. До моего слуха доносятся голоса, я приподнимаю голову. Едва слышно брякает железо. Китнисс отстегивает Пита от трубы, но наручники не снимает. Он поводит плечами, разминаясь, и спрашивает: — Зачем ты это делаешь? Не боишься? — Нет, ты мне не навредишь. Ты ведь мой… союзник. — Союзник? Незнакомец, сосед, друг, напарник, возлюбленный, жених, враг, переродок. Столько ролей ты мне дала, я запутался, кто я для тебя! А кто ты? Подруга, любимая, невеста, союзница, одноклассница, мишень, переродок, зло? — Я сама уже не знаю. — А мне как понять? Как понять, что реально, а что нет? — Мы подскажем, — говорит Финник усталым голосом. — Спрашивай. Энни всегда спрашивает, когда не уверена. Я сажусь, прислоняясь спиной к стене, но пока не вмешиваюсь в разговор. — Кого спрашивать? Кому мне доверять? — Нам. Ты часть нашего отряда, — отзывается Джексон. — Я угроза для вас. — Если ты считаешь так, потому что не в порядке, то придется признаться: мы все тут не в себе. Так ведь? Ответом мне становятся мрачные смешки. Пит обводит наши лица взглядом, тревожным и недоверчивым, потом сдается. — На наших первых Играх ты вызвалась добровольцем вместо Прим. Правда или нет? Уверена, он знает. Знает наверняка. Но хочет убедиться в том, что ему не станут лгать хотя бы в чем-то простом. — Правда, — тихо отвечает Китнисс. — На Арене ты защищала Руту? — Да. Я не справилась. Пит делает паузу, прежде чем перейти к какому-то важному для него вопросу. — Твой любимый цвет — зеленый? Правда? Китнисс прочищает горло, молчит несколько секунд. — Правда. А твой — оранжевый. — Оранжевый? — в его голосе столько детской беззащитности, что хочется плакать. Вместо этого я ненадолго зажмуриваюсь. — Но не яркий, а как закат. Нежный оттенок. Ты пекарь. Ты художник. Еще ты любишь спать с открытыми окнами. Никогда не кладешь сахар в чай. Всегда завязываешь шнурки двойным узлом… — ее голос срывается, она умолкает, напрягается, будто собирается сбежать. — Спасибо… — тихо произносит Пит. — Теперь ты уйдешь. Правда или нет? Я поворачиваю голову к Гейлу. Его лицо бледное, мрачное. Он ждет ее ответа со страхом. Но факт в том, что ни один из ее ответов не подойдет ему. Ее ответ не для него. Он для Пита. — Я хочу, хочу уйти. Это сложно, невыносимо. Но я останусь, потому что мое дежурство не закончилось, хотя мы всех разбудили, — над этой шуткой никто не смеется: слишком горькая атмосфера для этого. — И еще, потому что я слишком часто убегала. Не знаю, помнишь ли ты, но у меня быстрые ноги. Пит смеется. Тихо. Надломленно. Облегченно. — У меня было время в этом убедиться.       Кажется, я снова засыпаю, но в сознание прорывается странный голос-скрежет: «Китнисс, Китнисс, Китнисс-сс…» Я распахиваю глаза, резко сажусь, но звук не прекращается. Он исходит от стен. Или из труб? Каждый дюйм бетона пропитан им. Я толкаю лежащую рядом Крессиду. — Ты слышишь это? — спрашиваю ее. Она сонно вздыхает, прислушивается. Ее лицо моментально проясняется. Вскоре все уже на ногах, с Пита снимают наручники. Закинув рюкзаки на плечи, мы осторожно выходим в коридоры. Зеленоватый свет ХИСа освещает пространство. Гул шагов совпадает со стуком сердца. Мы идем на голос, он заводит нас в туннель, где пол залит водой. Все затихает. Слышен каждый вдох, каждый плеск воды. Кап-кап-кап. Вода взрывается. Бурлит. Со дна поднимается тварь. Белая ящерица-человек. Переродок. Наш вопль отражается от стен. Мы бежим прочь по колено в воде. Шум нарастает, это гроза, буря. Волна из переродков. Их много. Десятки или сотни выползают на поверхность. Острые зубы клацают где-то рядом. Гейл уворачивается от когтистой лапы, стреляет несколько раз. Крик раздается совсем рядом. Переродок хватает Мессалу, протыкает его когтями, отрывает от земли. Я попадаю твари в голову. Мессала тяжело плюхается в воду и тут же подлетает вверх. Другой переродок подбрасывает его и разрывает в воздухе. С моих губ слетает только сип. Крессида издает что-то, похожее на вой. И мы ускоряемся, уносимся прочь от смерти. Но она не отстает.       Лейтенант Джексон ждет, пока мы вслед за Поллуксом перелезем через узкую щель куда-то в темноту. Оказавшись по ту сторону вместе с Китнисс, я с тревогой жду остальных. Наконец приходит очередь Джексон. Она ложится на бетон и подтягивается на руках, чтобы проскользнуть к нам. Кастор сжимает ее ладони, тянет на себя, как вдруг лицо Джексон искажается. Из ее широко открытого рта вырывается не крик, вопль. Полный боли и ужаса. Она дергается, как может, мы хватаемся за нее, тянем. Но переродки сзади не отпускают. — Держись! — Кастар дергает ее на себя, и крик Джексон становится громче, а потом вдруг срывается. Она делает рваный вдох, шевелит губами, чтобы что-то сказать, но ничего не выходит. Ее тело обмякает, руки безвольно свисают, когда Кастор разжимает пальцы. От шока у меня кружится голова. Двое за последние минуты. Лейтенант Джексон. Ее тело исчезает за секунду. — Нет! — Кастор напрасно пытается поймать ее, не дать переродкам утащить ее. Я отшатываюсь. Моя душа онемела. Я ничего не чувствую, даже саму себя не ощущаю. И в голове только одно: «Бежать!» Поллукс быстро показывает что-то жестами, и Кастор говорит, что он выведет нас обратно на поверхность. Мы несемся вперед, преодолевая сопротивление воды, и я стараюсь не терять из виду Китнисс и Пита. За спиной снова слышится хриплое дыхание переродков. Коридор расширяется, мы оказываемся в помещении, еще больше затопленном водой. Поллукс указывает на лестницу железную лестницу, ведущую на второй уровень. С пистолетами и автоматами в руках, мы продвигаемся к ней. Переродки заполняют пространство. Грохот выстрелов оглушает. Их слишком много. Белые скользкие тела все лезут и лезут из прохода. Крессида добирается до лестницы и поднимается наверх. Следом за ней идут операторы. Я уворачиваюсь от зубастой пасти переродка и стреляю ему в морду. Тварь падает под воду. — Пригнись! Я приседаю, и Финник трезубцем убивает переродка, оказавшегося за моей спиной. — Спасибо. Китнисс отстреливается из лука, но один переродок наваливается на нее, сбивает с ног. Я едва успеваю среагировать, как Пит со всей силы бьет его прикладом, скидывая с Китнисс, потом помогает ей подняться, и они вместе бегут к лестнице. Прямо перед ними переродок хватает Кастора и швыряет в стену. Он ударяется головой с такой силой, что череп раскалывается. К горлу подступает тошнота. Поллукс наверху зажимает рот руками, потом помогает Китнисс и Питу взобраться к ним. Втроем с Финником и Гейлом мы сдвигаемся к лестнице, поднимаемся наверх. На платформе мокрый тяжелый рюкзак соскальзывает с моих плеч на пол, и я тянусь, чтобы закинуть его обратно. Финник уже на середине лестницы, Гейл и Поллукс уводят остальных вперед, и на платформе остаемся только мы с Китнисс. Она облегченно выдыхает, сжимая голограф. Под лестницей бурлят переродки. Финнику остается преодолеть всего несколько ступеней, когда они подскакивают, взгромождаются друг на друга и, схватив его, сдергивают вниз. Он падает в пучину белых тел, вскакивает, размахивая трезубцем. В колчане Китнисс только подрывные стрелы. Дерьмо. — Стой здесь! — кричу я ей, отпускаю лямку рюкзака и, едва коснувшись лестницы, прыгаю в воду. Боль вспыхивает в ступнях, когда я приземляюсь. Я стреляю из пистолета, но переродков так много, что быстро становится ясно: патронов не хватит. Финник беспомощно оглядывается на меня, отчаяние захлестывает меня с головой. Мы умрем здесь. В грязной вонючей воде. А ящеры-мутанты разорвут нас на мелкие куски. Я отпихиваю переродков, отбрасываю пистолет с пустым магазином и вооружаюсь ножами. Приходится драться в ближнем бою, чтобы не остаться с голыми руками. Один переродок бросается мне на грудь, и я падаю, погружаюсь под воду. Ножи высказывают из пальцев, теряясь на дне. Я упираюсь рукой в горло таари, держа клацающие зубы подальше от своего лица. Мне нужен воздух. Я бьюсь как могу, но вода скрадывает силу ударов. Сознание мутнеет, конечности немеют. Я достаю капсулу морника из потайного кармана на плече и запихиваю в пасть переродка, рискуя остаться без пальцев. Тело надо мной вздрагивает, обмякает. Я выныриваю на поверхность, едва не падаю обратно, с трудом держась на ногах. Снова морник спас меня, лучшее оружие в моей жизни. Финник отбивается сразу от пяти переродков, я тянусь за новым ножом, осознавая, как это бессмысленно, и нащупываю в кармане зажигалку. — Китнисс! Баллончик в рюкзаке! Она рывком расстегивает молнию и бросает его мне. Я ловлю, параллельно уклоняясь от переродков. Сработает или нет? Сгорю я с ними или нет? Иного выхода все равно не существует. — Финник! К лестнице! Он отступает от переродков, я встаю перед ним и, щелкнув крышкой зажигалки и колесиком, нажимаю на распылитель. Лак загорается от огня и не слишком сильным, но ярким языком освещает морды переродков. Жар обжигает мои пальцы и пугает тварей. — Наверх! — бросаю я Финнику. Слышу, как он взлетает по ступенькам. Я делаю шаг к лестнице, ставлю ногу. Струя огня становится тоньше: лак кончается. Швырнув баллончик, начинаю подниматься. Переродки приходят в себя слишком быстро. Я ускоряюсь. Две ступени. Один из мутантов выскакивает из воды, его тело врезается в мое, на мгновение втиснув меня в лестницу. Когти впиваются мне в плечи, а потом переродок начинает соскализывать, вспарывая кожу на моей спине. Мой крик отражается от воды, усиливаясь. Пальцы разжимаются. Финник хватает меня за руку, не давая упасть, трещубцем достает переродка и сбрасывает вниз. Потом хватает меня за вторую руку и рывком затягивает наверх. Оттаскивает дальше от края. — Морник, морник, морник! — быстро произносит Китнисс и бросает голограф в воду. Отбегает подальше, а Финник тащит меня. Взрыв оглушает, в ушах и голове звенит. Я хрипло дышу. Спина горит, а пол рядом со мной становится мокрым от крови и воды. — Все плохо? — спрашивает Крессида. — Думаю, так выглядела моя спина после ударов на площади, — отвечает Гейл. — Она много крови теряет. Дайте бинты и обезболивающее, — Финник приподнимает меня, я пытаюсь упереться ногами, но получается с трудом. Игла входит в плечо, заставив меня дернуться. Затем Финник перетягивает бинты на моем теле прямо поверх одежды. Его пальцы становятся красными и липкими. — Я в порядке, — говорю я, отчаянно стараясь не сипеть. — Идите вперед без меня. — А ты что? Нагонишь? — спрашивает Крессида. Поллукс за ее спиной утирает слезы. — Или вы вернетесь за мной, если получится. Я не смогу идти. По крайней мере, долго. Сознании ускользает, и я с трудом держу себя более-менее ровно. — Нет! — Китнисс мотает головой. — Нет, Эна! Мы уже вернулись за сестрами Лиг, помнишь? — Тебе нужно выполнить свое задание, — напоминаю я. — Нет никакого задания от Коин. Простите, я солгала вам. Это все из-за меня. Я фыркаю, поднимаюсь на ноги. Это дается так тяжело, что мне кажется, будто я умру прямо сейчас. Ну и ладно. Пусть. — Мы знаем, — говорит Крессида. — Думаешь, кто-то из нас поверил? Пойти за тобой было нашим решением. Мы один отряд, мы всегда поддержим друг друга. Поллукс кивает, выпрямляясь. Губы Китнисс дрожат. Я чувствую, как пересыхает в горле, на коже выступает испарина. Не падай, Эна, стой на ногах. — Я понесу тебя, все нормально, — говорит Финник. — Понесешь куда? — усмехаюсь я. — Будем ходить по Капитолию, уклоняясь от ловушек. Рыцарь и лошадь у него на спине. — На лошадь ты замахнулась, — отвечает он. Колени подкашиваются, но Финник не дает мне свалиться на пол. Он поднимает меня на руки так легко, как будто я ничего не вешу, а он совсем не устал после недавней битвы. — Я знаю место, куда мы можем пойти, — говорит Крессида.       Я то выключаюсь, то вижу размытые силуэты. Обрывки голосов касаются моего слуха. В какой-то момент я оказываюсь на руках Гейла. Холодный ветер. Серое небо. Дома. Витрины. Звон колокольчика. Женщина-тигр. Ее губы шевелятся. Кто-то другой говорит. Она говорит. — …дизайнер… Я знаю, как обращаться с иглой.       Я открываю глаза, лежа на животе. Голова все еще тяжелая, но я могу думать. Вокруг меня темно. Пытаюсь приподняться, несмотря на боль в спине. Уже не такую сильную, как раньше. — Тише, не вставай, — Финник сидит рядом со мной. — Где мы? — мой голос такой хриплый и тихий, что я не уверена, понял ли он вопрос. — У Тигрис в подполе. У Тигрис Сноу, кстати говоря. Она тебя зашила, обработала раны, температуры у тебя уже, кажется, нет, — замечает он, приложив ладонь к моему лбу, потом приподнимает мою голову, прикладывая к губам бутылку с водой. Становится намного легче. — Сколько времени прошло? — Два дня. Мы собираемся побыть здесь еще недолго и потом пойдем ко дворцу Сноу, так что возвращайся в строй. Я киваю, только сейчас наконец осознав, что выжила. Мы выбрались оттуда. Выбрались нашим маленьким отрядом. Выбрались, потеряв столько людей. — Кстати, спасибо, Эна, — тихо говорит Финник. Я коротко сжимаю его ладонь.