Предательство и насилие — это копья, заострённые с обоих концов: того, кто пускает их в дело, они ранят больней, чем его противника.
Эна
От высокого термоса валит пар. Не ценила я раньше простой кипяток, но сейчас все изменилось. Я наливаю горячую воду в чашку и грею руки. Швы на спине уже почти не беспокоят, поэтому я аккуратно повожу плечами, разминаясь. И вдруг ловлю себя на том, что нервно поправляю кофту. Возвращаю руки к чашке.
Тигрис принесла нам телевизор, чтобы мы могли следить за новостями, поэтому сейчас я смотрю на наши лица и крупную надпись: «Разыскиваются!» Что ж, мило, что Капитолий все-таки нас воскресил. Хотя быть мертвыми было бы безопаснее. Зато теперь можно не так переживать о Хеймитче и остальных. Они будут знать, что мы в порядке. И я надеюсь, что они в порядке тоже. Без связи с ними слишком сложно.
Финник садится рядом со мной и ловко вскрывает ножом консервную банку со сгущенным молоком. С удовольствием залезает в нее пальцами, игнорируя столовые приборы. Как ребенок.
— Такие фотки дурацкие. У меня на этой нос просто огромный, — ворчит он. — Серьезно. Я не представляю, как им удалось меня изуродовать. Я ведь славлюсь тем, что всегда идеально получаюсь на фотографиях.
— Выходит, не всегда, — отзываюсь я.
— Ты, между прочим, здесь тоже не очень. Волосы торчат. И рот как-то перекосило.
— Ну, о моей фотогеничности и легенд не слагают, — хмыкаю я.
Я наблюдаю за Китнисс и Питом. Они сидят у стены и о чем-то негромко говорят. Последнее время она держится от них обоих подальше, но сегодня, видимо, что-то переменилось. Его выражение лица мягкое, почти такое же, как два года назад. И мне хочется верить, что он исцелился.
— Я помню ее. Она была очень симпатичной раньше, — задумчиво начинает Финник, и я перевожу на него непонимающий взгляд. О ком он вообще? — А потом она стала меняться: полосы, кошачьи усы… И Сноу ее сослал. Думаешь, он заводил полезные связи с ее помощью?
Все внутри у меня скручивается, холодеет. Отвращение тошнотой подступает к горлу. Я думаю о молчаливой Тигрис, о ее бескорыстной помощи и заботе. Она впустила нас без колебаний, без вопросов.
— Она его кузина, — говорю я.
— И она разрешила нам остаться, узнав, что Китнисс хочет его убить.
Я отворачиваюсь. Зачем он это начал?
— Тебе легче, когда ты вспоминаешь, что был такой не один? — глухо интересуюсь я.
Не один такой любимчик Капитолия. Не один, выставленный на продажу.
— Намного. Почти убеждаю себя, что это все — не моя вина, — усмехается Финник. От его небрежно-веселого тона становится только хуже.
— Это и так не твоя вина.
— Как уверенно ты это сказала!
Насмешка в его тоне вызывает у меня раздражение. Скрестив руки на груди, я прожигаю его недовольным взглядом. Финник начинает смеяться, и остальные оборачиваются на нас, но быстро теряют интерес.
— Не злись, золотая девочка. Я просто пытаюсь представить… Ты ведь боишься того, что будет? Можешь представить себя без их горячей любви?
— Не нужна мне их любовь даже даром.
Я снова поправляю воротник и рукава и ненавижу себя за это. И ненавижу Финника за его проницательный, понимающий взгляд. Они «любили» меня за мою идеальность. И за то же самое «любили» Тигрис. И вот она теперь здесь. А я? Где я сейчас, где буду потом? И будет ли
он любить меня так же, как раньше?
Будет, твержу я себе. И чем больше стараюсь не думать о шрамах, исчертивших спину, чем больше стараюсь убедить себя в том, как все это нелепо, тем сильнее это все охватывает меня.
Не время. Не время. Сейчас нужно сосредоточиться на другом. Не думать о мертвых. Не думать о себе. Не думать о будущем. Но тогда мне остается только бездонная, черная яма.
Я встряхиваю головой и смотрю Финнику в глаза, вижу свое отражение. Заставляю себя улыбнуться. Это я умею. Уверена, выходит естественно, но его не проведешь.
— И что мы будем делать там? Ни борьбы, ни покровителей, ни бесконечной злобы?
Звучит почти смешно. Но хочется плакать. Не буду.
— Ты разберешься, Финник. Ты ведь победитель, ты знаешь, как нужно ценить жизнь.
Он со вздохом кладет голову мне на плечо. Ведущая в телевизоре переключается с новостей о том, как отважно сражаются капитолийские солдаты, на прогноз погоды.
Еще два дня мы находимся без движения. Многое за это время притупляется, переливается в усталость. Время тянется и тянется. И я жалею о том, что здесь нет кота Прим и фонарика.
И Хеймитча…
«Завтра днем президент Сноу откроет ворота своего дворца и впустит всех нуждающихся, а так же снабдит пришедших едой и всем необходимым», — сообщает диктор.
Я распахиваю глаза, возвращаясь в реальность. Завтра?
— Нам нужно собираться, — говорит Гейл.
Китнисс напрягается, как кошка, готовящаяся к прыжку на мышь. Она внимательно оглядывает нас, кивает.
— Надо достать капитолийскую одежду. С капюшоном. Наши лица на всех столбах, — начинает она.
— Мы с Поллуксом все снимаем, — говорит Крессида.
— Камера Поллукса слишком заметная, — отмечает Финник.
Поллукс улыбается и начинает разбирать ее, пока не остается маленькая камера, которую легко будет спрятать в одежде.
— Ого, — поражается Пит. — Круто.
— Мы профессионалы, — пожимает плечами Крессида.
Вечером Тигрис приносит нам одежду. Шесть неярких плащей с глубокими капюшонами. Пит останется с Тигрис. Он принял это решение спокойно, без споров. И я рада, что он будет в безопасности.
Ночь тревожная. Бессонная. Китнисс тоже не спит, и я сажусь рядом с ней. Мы молчим. Слова не нужны. Я знаю, о чем она думает, хотя ненависть в ее направленном в стену взгляде меня не радует. Остается только надеяться, что это пройдет, как и все другое.
— Ты точно готова? — спрашивает она.
— Я там, где ты, — отзываюсь я.
Китнисс долго и серьезно смотрит на меня. Такая взрослая. Такая воинственная. Боец. Вдохновительница. Лидер.
— Лукас бы гордился тобой, — выдыхаю я.
Китнисс вздрагивает, а потом крепко обнимает меня. Я прижимаю ее к себе в ответ.
Мы выходим утром. Не слишком рано, чтобы влиться в толпу. Автоматы приходится оставить, зато пистолеты и ножи совсем рядом. Прижимаются к телу и дарят ощущение защищенности. Весьма опасное, надо сказать. Мы прощаемся с Тигрис, и Китнисс оставляет ей большую часть консервов. В больших кошачьих глазах скапливается влага, а мурчащий голос мягко произносит:
— Спасибо.
Пит будет в безопасности рядом с ней. Она о нем позаботится. И все-таки Гейл дает ему свой морник и выходит. Я же обнимаю его, нахмурившись, приглаживаю светлые волосы.
— Увидимся, Эна, — говорит он.
— Да, скоро.
Финник хлопает его по плечу и утягивает меня на улицу, чтобы дать время Китнисс. Она выходит через несколько минут. Собранная. Сосредоточенная. Надвинув капюшоны пониже, мы идем по закоулкам к главной улице — дороге ко дворцу.
Люди здесь, стремительно текут вперед, как река, и увлекают нас в свое течение. Мы разделяемся, но я стараюсь не терять остальных из виду. Миротворцы шныряют между мирными, заглядывая им в лица. Ищут нас. Вот же… Хотя мы были к этому готовы. Пробираемся дальше, протискиваемся через человеческую массу. Передо мной идет девушка в малиновом плаще. К груди она прижимает плачущего младенца.
Ворота скоро открываются. В первую очередь пропустите детей.
Крики или даже кличи. И выстрелы. Взрывы. И дым. Глаза начинает жечь, я смаргиваю слезы и прижимаю пальцы к раздраженным векам. Холод обжигает тыльную сторону ладоней.
Миротворец впереди проверяет идущих. Я ныряю в сторону. У меня нет морника. Нельзя попасться.
Взрывы снова сотрясают землю. Повстанцы перевернули и подожгли машину. Стреляют прямо по толпе, вызывая хаос и панику. Дикая ярость кипит вокруг, обжигает, словно кислота.
Кто-то сильно толкает меня в спину, и я падаю. Люди проносятся мимо, подстегиваемые грохотом и воплями. Я едва успеваю отдернуть пальцы, прежде чем чей-то ботинок чуть не наступает мне на руку. Поправляю капюшон и собираюсь встать, как снова взрыв. Самоделки со стеклом и гвоздями. И снова грохот взрыва. Девушка в малиновом пальто падает. Роняет ребенка.
Я бросаюсь к ней, расталкиваю других людей. Подхватываю младенца прежде, чем кто-то раздавит его. Он так ужасно кричит! Я отворачиваю его от ледяного ветра.
— Отдайте! — просит девушка со стоном.
Я вкладываю ребенка ей в руки и вижу на ее бедре порез. Вытаскиваю несколько осколков и, отодрав кусок от своей одежды, перетягиваю ее рану. Оттаскиваю ее подальше от людей.
— Нужно будет найти врача, обработать, — быстро говорю я.
Оглядываюсь и вижу, как миротворцы затаскивают Гейла в машину. Сердце падает. Я вскакиваю, и капюшон сползает, открывая мое лицо. Я тут же натягиваю его обратно, но поздно. Девушка увидела меня. Краем глаза замечаю движение белого. Мне конец. Она открывает рот, но не зовет его, дергает меня на себя. Отпускает через несколько мгновений. Миротворец прошел мимо.
— Спасибо, — шепчу я дрожащими от холода и нервов губами.
— И тебе.
Она прижимает младенца к груди, покачивает. Я выпрямляюсь. Гейл, Китнисс… Их нигде нет.
Я продираюсь сквозь испуганную толпу, оглушенная выстрелами и стуком собственного сердца. Ищу знакомые лица в море других. Мне мерещится силуэт Ариадны, а может, это и правда была она. Я оборачиваюсь, но вокруг только продвигающиеся к воротам дворца капитолийцы. И наконец-то вижу ее. Китнисс уходит дальше, и я устремляюсь за ней, боясь снова потерять ее из виду. И в то же время отчаянно всматриваюсь в других идущих людей, ища сестру и Хеймитча. Увидеть их снова. Я хочу увидеть их снова.
— Ворота скоро откроются. В первую очередь пропустите детей, — говорит механический голос.
Чуть повернув голову, замечаю Траяна и Джоанну. К горлу подступает ком от волнения. Хочется сорваться с места, броситься к ним. Хеймитч где-то рядом. Они все рядом. Я должна найти их. Убедиться, что они в порядке. Я оборачиваюсь к Китнисс, но ее нет. Вот дерьмо! Толпа давит, толкая вперед, и мне приходится идти вперед, чтобы не упасть. Я снова бросаю взгляд на Джоанну.
Траян вдруг дергает ее в сторону. Я спотыкаюсь, когда он покачивается, падает.
— Нет! — вскрикиваю я.
Люди закрывают их от меня, и я не знаю, сумел ли он подняться и все ли в порядке с Джоанной. Паника разрастается в груди, но ей нельзя давать волю. Не сейчас.
По небу пролетает планолет и спускает серебристые парашюты. Люди впереди протягивают руки, ловя их. Капитолийцы позади меня напирают, тоже желая добраться до парашютов, получить дары.
Вспышка света ослепляет, хлопок заставляет вздрогнуть. Я приседаю, зажав уши руками и зажмурившись. И тут начинается хаос. Крики и вопли заполняют все вокруг.
— Врача! Врача!
— Помогите!
— На помощь!
Теперь часть людей бежит к воротам, другая же бросается от них. Врачи стараются добраться до раненых. Я оказываюсь в этом сумасшедшем водовороте, как в ловушке.
— Китнисс! — кричу я, напрасно тратя силы.
Она не услышит. Я ее не вижу. Зато я замечаю Ариадну. Мужчина за ее спиной замахивается, чтобы ударить ее по голове. Нож оказывается в моей руке, и я метаю его, не имея возможности прицелиться. Швы, наверное, расходятся, потому что боль вспыхивает под кожей.
Я попадаю. Мужчина сваливается на землю, и Ари оборачивается на него, дернувшись в сторону. Я вытягиваю шею, чтобы встретиться с ней взглядом, когда она оглянется.
Земля и небо вдруг взрываются, переворачиваются, вздыбливаются. Оранжевое пламя заполняет воздух, цепляется за мою одежду. Меня подбрасывает вверх и в сторону, и я оказываюсь в горящем, кипящем коконе. Он сжимается вокруг меня, вырывая из горла крик. А потом меня швыряет грудью вниз, вышибая воздух из легких. Сверху на меня падает что-то тяжелое, в груди раздается хруст. Кожа пахнет горелой плотью, я пытаюсь сбить пламя, но не могу ни перекатиться, ни пошевелиться.
Боли так много, что она ослепляет, заполняет все мое тело. Мои крики, мои вопли смешиваются с криками и стонами других, превращаясь в чудовищную какофонию. Я бьюсь на земле, наконец выворачиваюсь из-под того, что давило на меня. Это тело. Тоже горящее, но уже неподвижное. Я отползаю подальше от раскрытого от ужаса мертвого рта. Переворачиваюсь на спину, сбивая о землю огонь.
Боль не уходит. Она ширится, переливаясь из моего тела кровью. Сил кричать нет. И смысла тоже. И вдруг я становлюсь легкой. И тяжелой в то же время. Словно могу взлететь, но что-то, я сама, удерживает меня на земле. Я сдаюсь, не пытаюсь встать, ползти. Не пытаюсь найти Китнисс, Хеймитча. Поймать взгляд Ариадны. Узнать, что с Траяном и Джоанной. Уже все.
Небо надо мной серо-красное. Мелкие снежинки падают вниз, на мое лицо. Тают, стекая водой по щекам. Или это слезы? Мир становится тихим. Прощается со мной шепотом. Все темнеет, остаются только падающие снежинки. Наверное, мы победили. Победили…
