Терновый венец

Теперь не время думать о том, чего у тебя нет. Подумай о том, как бы обойтись с тем, что есть.

      Хеймитч       Врачи снова перевязывают мои раны, и медсестра сообщает, что воспаления нет, поэтому и переживать не о чем. Разве что о шрамах. Но шрамы — последнее, что меня волнует. Я выхожу на улицу, чтобы подышать холодным воздухом. Улицы засыпало снегом, на который я не могу смотреть без отвращения. Город кажется уставшим, похожим на проигравшую в боях грязную крысу. Никогда не думал, что Капитолий может быть таким серым и тусклым. Кажется, все должно быть иначе. Взрыв ярких красок, музыка, счастье. Сладость долгожданной победы. Но вместо этого я чувствую только горечь. И тупую боль в груди. То же самое, что и после моих Игр, когда я выжил, но весь мой мир осыпался пеплом к моим ногам. Победа и поражение сравнялись. Я поднимаю глаза к темнеющему небу. Долго всматриваюсь в него, будто ожидаю, что сейчас на нем появятся портреты павших. И тысячи ночей не хватит, чтобы показать их всех. Глаза начинает жечь, и я зажмуриваюсь, выдыхаю, беря себя под контроль. И возвращаюсь.       Я просыпаюсь от боли в шее. Все тело затекло в неудобном положении, но это небольшая плата за поверхностный сон без кошмаров. А разбитость и усталость притупляют страх и тревожность во время бодрствования. Я все продумал. Все предусмотрел.       Тихий писк приборов. В палате темно. Я разминаю плечи и смотрю на Эну. Во мраке вижу только ее неподвижный силуэт, но нахожу ее ладонь, сжимаю пальцы. Сердце начинает биться где-то в горле, потому что мрачные мысли проникли через возведенную мной стену. Она может не очнуться, может не открыть глаза. Травмы были серьезными. Я хочу позвать ее, но слова не срываются с губ, застревают в горле. Мне кажется, если издам хоть звук, то буду рыдать. А я должен держаться. Слезы — это ведь знак, что я сдался. Или что страх победил. Но этого не будет, нет. Надо мной словно смыкается вода, через толщу которой прорывается только писк аппаратов. И я знаю, что не вынырну без Эны. В новом мире мне не за что держаться. Кроме нее.       Днем я заглядываю в палату Китнисс. Она тоже до сих пор не пришла в себя. Пита не видно, зато возле нее сидит Прим. Теперь, глядя на нее, и не скажешь, что ей только должно исполниться четырнадцать через неделю. Она взрослая, очень взрослая. В ее взгляде тяжесть всего мира, а выражение лица жесткое, решительное. Такое, какого не должно быть у ребенка. — Ты не устала? — спрашиваю я, опустившись на корточки перед ней. Она качает головой и задумчиво смотрит на меня. Пальцами теребит кончик светлой косы. И я невольно вспоминаю о Луэлле. Нет, не нужно думать о ней. И об остальных. Не сейчас. Я отгоняю мысли о них каждый раз. Я боюсь остаться с ними наедине. С теми, кому не суждено увидеть свободу. Или хотя бы жить без необходимости сражаться. — Я должна была быть там. Тогда, может, с ними ничего бы не случилось. Я непонимающе смотрю на нее, потом заставляю себя улыбнуться. Беру ее за руку. — Прим, ты бы ничего не могла сделать. И Китнисс было бы намного хуже, если бы она увидела тебя там, если бы ты была в опасности. Альма Коин абсолютно права, что не разрешает детям вступать в отряд. В отличие от Сноу. Детям не место на бойне. Но Прим мотает головой, и ее губы подрагивают. — Ты не понимаешь! Я должна была быть там. Я была в списке. И я бы была рядом с Китнисс, если бы не Мона! Она отнимает руку и утыкается лицом в ладони. Ее плечи дрожат. Я обнимаю ее, абсолютно сбитый с толку. Мозг работает медленно, слишком медленно, чтобы я мог понять, о чем мы вообще говорим. Наконец до меня более-менее доходит. — Что ты имеешь в виду? — Перед вылетом Мона сказала, что перед вылетом нужно взять еще кое-какие медикаменты со склада и что нужно поторопиться. Мы пошли туда вместе, но, когда я зашла внутрь, она просто захлопнула дверь… Прим поднимает на меня большие грустные глаза. А я думаю о вспыхнувших, словно спички, врачах, бросившихся на помощь раненых. Об Эне и Китнисс. О взрывной волне, отбросивший людей почти на милю. — Ты бы ничего не изменила, Прим. Тебя не должно было там быть, и тебя там не было. Ты нужна будешь Китнисс здесь, когда она очнется. И своего кота не забудь покормить. Прим изумленно открывает рот от такой смены темы, но я, потрепав ее по голове, выхожу из палаты Китнисс. Какого хрена?! В коридоре я сталкиваюсь с Питом. Он выглядит намного лучше, чем в Тринадцатом, хоть и слишком бледный с черными кругами под глазами. Зато в своем уме. Насколько это возможно. — Привет, Хеймитч, — говорит он. — Привет, Пит. Ты как? В порядке? Он кивает. Подвешенное состояние, в котором мы находимся, делает нас слишком осторожными, деликатными и пугливыми, чтобы серьезно говорить о чем-то. Поэтому повисает неприятная пауза. — Как Эна? — Все так же, стабильно. Стабильно никак. Эта мысль иглами впивается мне в голову, и я злюсь на себя за то, что вообще ее допустил. Настолько она омерзительная. — Слушай, а ты видел Карлу? Или Мону? — спрашиваю я. — Карлу еще с похорон не видать, а Мона работает на третьем. И все, никаких лишних вопросов. Я благодарно киваю. Потом хлопаю его по плечу. — Все будет нормально, — говорю я. — По крайней мере, не хуже, чем раньше. — Ну тут ты прямо обнадежил. Я усмехаюсь. — Пытаюсь быть оптимистом. Увидимся. Не дай Прим заесть себя до того, как Китнисс очнется. — Уж постараюсь, не сомневайся. Он уходит к Китнисс и Прим, а я поднимаюсь по лестнице на третий этаж. Врачи в белых халатах снуют между теми больными, которые уже могут вставать с постели. Я замечаю Мону, выходящую в другом конце коридора из одной из палат. Ускорив шаг, быстро преодолеваю расстояние до нее. Она оборачивается, но не разыгрывает вежливую радость. Лицо ее остается напряженным. — Можем поговорить? — Через десять минут, у меня еще один пациент. Я соглашаюсь и жду ее, стоя у окна. Небо на горизонте сливается с землей. Все грязно-серое, унылое. Идеально сочетается с моим боевым духом или, точнее говоря, с его отсутствием. В ближайшие недели никаких перемен не ожидается: ни в погоде, ни в управлении Панемом. Пока Китнисс не придет в себя достаточно, чтобы появиться на публике, выборов нового президента и казни Сноу не будет. За это время Коин должна набрать как можно больше очков, хотя, учитывая, что она по сути была главой революции, их у нее достаточно. — Идем, Хеймитч. Мона ведет меня на крышу. Снежинки медленно падают на землю, холодный ветер шумит в ушах. Мона упирается ладонями в перила и поднимает голову, делая глубокий вдох. — Прим сказала, что ты не пустила ее в Капитолий. Мона оборачивается. Ветер треплет ее волосы, собранные в высоких хвост. — Детям не место на войне. К тому же Карла просила присмотреть за ней. Я подхожу ближе, внимательно смотрю в ее глаза. В Тринадцатом она казалась мне спокойной, немного отстраненной. Но сейчас она кипит от гнева, и я знаю: что-то случилось. — Мне показалось странным, что имя тринадцатилетней девочки вдруг оказалось в списке. А потом те, кто был со мной, сгорели заживо во время второго взрыва. — Что ты имеешь в виду? — Ничего. Просто у меня есть вопросы без ответов. Кто скинул бомбы? Я не хочу верить в то, к чему она ведет. Не потому, что фанатею по Коин, она мне не слишком нравится. Но просто мысль, что она — более хитрая и жестокая версия Сноу, это слишком страшно. — На планолете был герб Капитолия. — А разработка этих бомб чья? Слышала, это была идея Гейла и Бити. Это может быть просто совпадение, но я в него не верю. И мне сложно поверить, что все мои знакомые бросились к воротам спасать детей и погибли, а я увидела Карлу и побежала к ней. К Джоанне. К Траяну. И выжила. И если эти бомбы сбросила Коин, то я просто не могу… — ее голос срывается. Она молчит, потому что все и так понятно. И я знаю, что она права. Коин отправила Пита в отряд Китнисс. Коин позволила нам полететь в Восьмой, зная, чем это может кончиться. Коин включила Прим в отряд, в котором почти все погибли. — Но знаешь, что еще хуже? — вдруг продолжает Мона. — Она пообещала Джеймсу Роланду неприкосновенность. — Что? — Да, он вывез все документы и предложил ей доступ к ним в обмен на его неприкосновенность. И она согласилась. Она хочет получить доступ к его наработкам, к оружию, к «Гладиатору». — Откуда ты знаешь? — Я видела Джеймса и копию подписанного документа. Он живет как король из сказки, а не как ублюдок, который заслуживает всего самого худшего. На мгновение в ее лице вспыхивает какая-то мрачная удовлетворенность. Ее взгляд темнеет, становится пугающе острым. — И Карла тоже это видела? — Разумеется. Разумеется. Я вспоминаю клетки. Зеркала. Переродков. Полковника Кловиса, кровь на руках. Насмешливый голос Роланда. Трое из нашего отряда погибли, чтобы мы собрали доказательства о его преступлениях. За которые ему ничего не будет. — Как Карла? — Нормально, с Джоанной. Я провожу рукой по лбу. Мы снова в игре, снова пешки. Ступеньки, по которым Коин хочет подняться к трону. Прекрасно. На меня уже столько раз наступали, почему бы не повторить это еще раз? — Я поделюсь этим с Китнисс, когда она будет готова. Ее голос весит очень много. Она Сойка. Мона кивает. Я не хочу впутывать Китнисс в политическое игрище. Впрочем, она уже давно увязла в этом болоте. И лучше взвалить на нее еще один камень сейчас, чем потом ее завалит и погребет.       На следующий день я вхожу в палату Эны и застываю. Итан записывает что-то в блокнот, потом задает ей вопрос: — Сколько тебе лет? — Тридцать два. — Хорошо… Дверь скрипит на петлях, и они оба переводят взгляды на меня. Эна резко приподнимается, но Итан кладет руку ей на плечо, удерживая. — Как зовут этого мужчину? — спрашивает Итан. — Хеймитч. Она улыбается, и ее глаза блестят от слез. Я оказываюсь рядом с ней, целую в щеку, в нос, в губы. Крепко прижимаю к себе. — Ты меня так напугала, золотце, — хрипло шепчу я. — Я думала, что больше тебя не увижу. Ее голос срывается. Я сжимаю ее сильнее. Боюсь, что это сон, мираж. Что стоит отпустить ее, и она снова закроет глаза, ускользнет, исчезнет. И все же я заставляю себя сделать это, чтобы дать Итану закончить. — С памятью все в порядке. Но придется полежать еще неделю. Мы давали тебе морфлинг, будем уменьшать дозу, так что необходимо понаблюдать. Минимум пять дней постельный режим, дай телу восстановиться. У тебя были переломы, но технологии Капитолия сотворили чудеса, однако кости еще хрупкие. Эна кивает, соглашаясь со всем сказанным. Итан делает еще какие-то пометки и, попрощавшись, уходит. — А ты в порядке? — она поворачивается ко мне. — Да, я в норме. Особенно теперь. — А Траян? Я видела, как он упал. Я сглатываю, вспоминая стук земли по крышке гроба. Сложенные на груди руки Джоанны и ладонь Карлы на ее плече, пока мы с Финником работали лопатами. Жжение в ранах на плече и боку. Скромные похороны в кругу друзей. Отдельная могила под раскидистым деревом. — Он мертв, — отвечаю я. — Похороны были четыре дня назад. Эна отводит взгляд, смотрит в белый потолок. Ее щеки сильно впали, а скулы стали слишком острыми. Кожа приобрела бледный, нездоровый оттенок, а под глазами — темный, сизый. — Китнисс? — ее голос тихий, надтреснутый. — Пока не очнулась. — Я хочу к ней. — Постельный режим, помнишь? Я скажу, когда она придет в себя. Остальные тоже живы, хотя погибших очень много. Среди наших, среди капитолийцев. Она чуть сдвигается, и я устраиваюсь на койке рядом с ней. Эна утыкается носом мне в шею, и мы лежим в тишине нового, пугающего мира. И я чувствую влагу на своем плече. И осторожно сжимаю пальцы Эны.       Следующие две недели проходят намного легче, потому что Китнисс тоже приходит в сознание. Волнение, державшее нас своей крепкой хваткой, отпускает. И теперь, подсчитав потери, мы задумываемся о том, как пойдет жизнь дальше. Пока открываться этой жизни никто не спешит, потому что все вокруг ощущается затишьем перед бурей. Собравшись все вместе, мы обсуждаем Коин и листаем газеты, смотрим новости, чтобы увидеть побольше деталей новой картины. Китнисс почти не говорит, зарывшись в собственные мысли. Каждому из нас понятно, что именно ее голос может стать решающим в любом голосовании. И я мысленно решаю, что поддержу ее, доверюсь ей. Какое бы решение она ни приняла. За Эной я наблюдаю издалека, даже когда она совсем близко. Она не отталкивает, не отстраняется, но напрягается каждый раз, когда я обнимаю ее или беру за руку. В застегнутой наглухо темной одежде и с собранными в пучок волосами она кажется бледной, почти прозрачной. Я списываю это на травмы, на тревогу из-за будущего, но чувствую, что проблема и в чем-то другом. Во мне. В ней. И в нас. Наконец Альма Коин собирает всех победителей для решения важного вопроса. Мы занимаем места за круглым столом и ждем. Китнисс приходит последней. Сегодня она мрачная, как никогда. От нее так и веет холодом. Оглядев нашу компанию, пока еще не президент Панема начинает свою речь: — Я рада видеть вас здесь, надеюсь, вы восстановились и чувствуете себя хорошо. Прошло уже достаточно много времени, поэтому нам нужно решить несколько вопросов, от которых зависит будущее Панема. Наше будущее. — Что, будем выбирать нового президента? — спрашивает Джоанна. — Или со старым наконец-то разберемся? — хмыкает Карла. — Конечно. Что касается выборов… Ситуация сейчас нестабильная, а коней, как говорится, на переправе не меняют. Поэтому я останусь временно исполняющей обязанности президента. — На какой срок? — сразу же вставляет Карла. Губы Альмы Коин сжимаются, подрагивают, но она скрывает раздражение. Лучше, чем некоторые из нас — свою враждебность. Финник толкает Карлу под столом, она отвечает тем же. — Пока на неопределенный. Пока все не наладится. — Понятно. А мотивация налаживать что-то в таком случае будет? — У тебя есть ко мне какие-то претензии? Имеешь что-то против моей кандидатуры? — не выдерживает Коин. Карла поднимает руки вверх. — Нет-нет-нет. Только против неопределенности. — Я хочу убить Сноу, — резко врывается в их разговор Китнисс. Коин расслабляется, позволяет себе улыбку. — Конечно. Мы это обсудим. Но сперва нужно обсудить кое-что другое. Голодные Игры проходили семьдесят пять лет. Они были символом триумфа Капитолия и поражения дистриктов. Теперь Капитолий повержен. Я предлагаю провести последние символические Голодные Игры, трибутами в которых станут дети Капитолия. Выбор за вами, давайте проголосуем. Я прищуриваюсь. Отлично. Если согласимся, будем на крючке. Если откажемся, то окажемся в немилости. — Я за, — говорит Энорабия, показав острые, заточенные зубы. — Я против, — отвечает Финник. — Это ничего не изменит, только ненависть укрепит. — А я за, — вступает Джоанна. — У Сноу есть внучка, посмотрим, сколько в ней крови. — И я за. Если Джеймс Роланд будет распорядителем. Уверена, он сделает все очень зрелищным, — Карла скрещивает руки на груди. Альма Коин никак не реагирует на ее выпад. Только уголок рта резко дергается. Стерва. — Я против. Нельзя проводить новые Игры! Чем мы тогда будем отличаться от Сноу? — Пит решительно качает головой и с надеждой смотрит на Китнисс. Она сидит с прямой спиной. Напряженная, холодная, как лед. В ее глазах ни капли доброты или тепла. Только ярость и ненависть. — Хеймитч, Эна? — взгляд Коин обращается к нам. Я замечаю что три пальца Эна подогнула — считала количество согласных. — Я против. Пит и Финник правы. Это бесчеловечно, — сухо и равнодушно говорит она. — А я поддержу любое решение Сойки, — отвечаю я. — Я за. Проведем Игры. — Китнисс… Она не поворачивается к Питу. Коин улыбается ей, довольная поддержкой Сойки. Она использует это максимально, можно не сомневаться. — Что ж. Пять «за» и три «против», верно? Значит, Играм быть. Спасибо за ваше мнение. Вы можете быть свободны. Китнисс, задержись. В коридоре мы едва перекидываемся парой фраз, прежде чем разойтись. Разговаривать сейчас не хочется, все равно все всегда начинается с вопроса о том, все ли в порядке, а это уже всех порядком достало. Пит уходит с остальными, решив не дожидаться Китнисс. Грустный, как вымокший под дождем щенок. Я упираюсь затылком в стену. Новые Голодные Игры. Похоже, с этого поезда нам не суждено спрыгнуть. Как же мне это все надоело. Дверь открывается. Я жду, пока Эна поговорит с Китнисс. В них обеих есть что-то болезненное, обреченное, мрачное. Потом Эна возвращается ко мне, но я не спрашиваю. Я и так знаю, что она думает то же, что и я, но ничего не может сделать. Мы идем по улице, оставляя следы на земле. Удивительно много снега для Капитолия. Перестав рассматривать уже надоевшее небо, смотрю на Эну. Ее хрупкость пугает. Она похожа на одну из этих ваз, которые могут разбиться на куски от любого неосторожного движения. — О чем ты думаешь? — спрашивает она. Мы останавливаемся на лестнице, облокачиваемся на широкие мраморные перила. — О том, что будет дальше. Она вопросительно приподнимает бровь. — Можем завести козу. Или десять коз. Овец, ягнят. Достанем несколько пастушьих собак, будем пасти их на Луговине с утра и до вечера. И никакого забора под напряжением. — Никогда раньше не мечтала ухаживать о животных. Я всегда на них охотилась. — Теперь все может быть иначе, — я тускло улыбаюсь. Эна поворачивается ко мне, внимательно, тревожно всматривается в мои глаза, нервно поправляет воротник белого полушубка. — Хеймитч, ты уверен, что хочешь провести свою жизнь со мной? Все кончилось, Сноу завтра казнят. Ты можешь быть свободным, делать что хочешь, найти кого-то… — она запинается не в силах подобрать слово. Я ошарашено смотрю на нее, делаю порывистый шаг вперед. — О чем ты говоришь? — Раньше я была лучше, но сейчас… Она снова нервно поправляет воротник. Я хватаю ее за подбородок, приподнимаю ее лицо, заглядывая в глаза. — Что ты хочешь сказать, Эна? Я ждал тебя так долго, с чего ты взяла, что я могу передумать насчет нас? — Я просто хочу дать тебе выбор. Идем. Она тянет меня внутрь и шагает так стремительно, словно пол под ее ногами горит. Мы входим в комнату, и Эна приподнимается на носочки, целует меня в губы. Это сбивает меня с толку окончательно. Я аккуратно кладу руки ей на талию. Вся ее фигура стала тоньше, и я боюсь причинить ей боль, сломать. И я хочу понять, что с ней происходит. Эна отступает, скидывает на пол полушубок, снимает обувь и начинает расстегивать пуговицы на платье. Потом делает еще несколько шагов назад, бесшумно ступая босыми ногами, поворачивается ко мне спиной. — Золотце, — зову я, следя за каждым ее движением. Она коротко оглядывается, потом устремляет взгляд в стену перед собой. — Ты не хочешь? — спрашивает она. — Я хочу, но… — Ты меня еще не видел. Но я хочу, чтобы ты посмотрел. Хочу, чтобы ты знал. В ее голосе звенит страх. Я чувствую его всем телом. Он обволакивает меня, вызывает дрожь. Она не должна бояться. Не рядом со мной. — О чем ты? — Я уже не так хороша, как раньше. Я хмурюсь. Снова это. Платье соскальзывает с ее плеч, но она удерживает его на пояснице, чтобы сразу накинуть обратно, если… что? Если я отшатнусь? Отвернусь? Я подхожу ближе, рассматривая ее спину. Позвоночник сильно выпирает из-под тонкой, обожженной кожи. Острые лопатки слегка подрагивают, словно готовясь выпустить наружу крылья. Но вместо крыльев я вижу длинные неровные шрамы. Скинув рубашку на пол, я оказываюсь к Эне почти вплотную. Осторожно веду кончиками пальцев линию по ее спине. Она изгибается с тихим вздохом. — Тебе больно? — спрашиваю я. — Нет. Уже нет. Я дохожу до ее поясницы, потом касаюсь рук, и она безвольно отпускает платье. Оно падает к ее ногам. Почти полностью обнажена. Я целую позвонки на ее спине один за другим, спускаясь ниже. Каждый поцелуй — отметина, напоминание. — Ты чертовски хороша, — говорю я жестко, и ее плечи облегченно расслабляются. — Ты точно готова? — Да. Подцепив край трусов, стягиваю их вниз, пока и они не оказываются на полу. Я выпрямляюсь, расстегиваю ремень. Эна вздрагивает от щелчка пряжки. Возбуждение иглами пронзает мое тело. И все же я задумываюсь: она боялась, что ожоги и рубцы заставят меня разочароваться? Вызовут во мне отвращение? Полностью раздевшись, я отбрасываю одежду в сторону. Прижимаюсь грудью к ее спине, касаюсь впалого живота и веду руку выше. Могу пересчитать все ее ребра. Вместо этого поднимаюсь к солнечному сплетению и выше. Обхватываю ее шею и запрокидываю голову себе на плечо. Целую линию челюсти и горло. Она шумно выдыхает, обмякая в моих объятиях. — Ты идеальна. Всегда, — шепчу я ей на ухо. Потом впиваюсь зубами ей в шею, оставляя болезненную отметину. Слишком грубо. Я тут же прохожу по этому месту языком, лаская, извиняясь. — И сегодня я заставлю тебя выкрикивать мое имя столько раз, сколько потребуется, чтобы у тебя не осталось сомнений в том, насколько я хочу тебя. Тебя, золотце. Развернув ее к себе, снова целую, увлекаю к постели. Эна слегка толкает меня назад, и я сажусь на кровать, ее руки опускаются мне на плечи, губы скользят по шее, груди, животу. Задерживаются на шраме на боку, а пальцы ласково гладят тот, что остался на предплечье. — Я уже не сомневаюсь, — говорит она. Эна опускается на колени, проводит рукой по волосам, убирая их от лица. Поднимает на меня взгляд. Я не могу сдержать хриплый стон, когда ее губы обхватывают головку моего члена. Она плавно, медленно двигает головой, вбирая его в жаркий влажный рот дюйм за дюймом. Вверх и вниз. Я двигаю бедрами, толкаясь глубже, путаюсь пальцами в волосах на ее затылке, но сдерживаюсь, не давлю. — Ты меня просто убиваешь, — выдыхаю я. Эна издает непонятный звук, похожий на смешок. Ускоряется. Я смотрю ей в глаза. И от этого в сочетании с ее умелыми, старательными движениями все во мне начинает пульсировать, желая разрядки. Она отстраняется с влажным звуком, чтобы сделать вдох. Мышцы живота напрягаются. Затем ее губы обхватывают меня еще плотнее. Я со стоном откидываю голову назад. Вперед-назад. Толкаюсь последний раз и мычу от наслаждения. Капли пота выступают на лбу. Я прикрываю глаза. Потом снова смотрю на Эну. — Хитрый ход, золотце. Указательным пальцем она медленно вытирает губы. Мне снова становится жарко. Не могу думать ни о чем, кроме нее, лежащей на постели. Я подаюсь к ней, подхватываю на руки и резко укладываю на кровать, нависаю сверху. Она смеется чисто, свободно. Словно те напряженные дни — просто пыль. — Ты потрясающая женщина, ты знаешь? — Правда? — Эна усмехается, но в ее голосе звучит облегчение. Она ахает, когда мои пальцы оказываются между ее ног. Я скольжу по влажным складкам, стимулируя клитор. — И такая мокрая, — говорю я ей на ухо, прислушиваясь к ее рваному дыханию. Поднеся пальцы к губам, медленно облизываю. Ее зрачки расширяются. Я возвращаю руку обратно и плавно вхожу в нее сначала одним пальцем, потом двумя. Движения мучительно неторопливые. Эна зажмуривается. Закусывает губу. Тянется вперед, насаживаясь на мои пальцы, но я качаю головой, останавливаясь и заставляя ее разочарованно замычать. — Не торопись, золотце. Я спускаюсь ниже, провожу между ее ног языком, снова начинаю двигать пальцами. Она вскрикивает, изгибается. Я кладу свободную руку ей на живот, удерживая на постели. — Хеймитч… — мое имя звучит хрипло, протяжно. Почти мольба. Молитва. — Не останавливайся. И не собирался. Она впивается пальцами в простыни и стонет мое имя. Снова и снова. Я продолжаю до тех пор, пока она не вскрикивает, прогнувшись в пояснице, и не обмякает. Ее грудь поднимается и опадает. Я целую ее в губы, уперевшись локтем в матрас возле ее головы. — Устала, золотце? Она смотрит на меня с весельем или с вызовом. Сложно сказать. Взгляд все еще затуманен, зеленые глаза блестят от возбуждения. — А ты? — Хочешь проверить? Я обещал тебе долгую ночь. Она улыбается, и я развожу ее ноги. Вхожу в нее медленно, давая ей время привыкнуть. Она подается навстречу, выгибается. Я начинаю двигаться все быстрее и быстрее. Кровать жалобно скрипит, бьется изголовьем о стену. Эна обхватывает меня ногами, приподнимает поясницу, и я шиплю от глубины проникновения. Уперевшись мне в плечо, она переворачивает меня на спину. Садится сверху и перехватывает инициативу. Я позволяю ей. Наблюдаю за тем, как ее волосы рассыпаются по плечам, прикрывая подпрыгивающую при каждом движении грудь и следы ожогов. Мои пальцы ложатся ей на бедра, впиваются в ее кожу, оставляя красные следы. Я двигаюсь ей навстречу, и наши тела соединяются с громкими влажными шлепками. Я ускоряю темп, выбивая из нее громкие стоны. Эна кусает губы, выгибает спину. — Хеймитч! Я кончаю с утробным рыком. Делаю еще несколько плавных толчков, и Эна падает мне на грудь, тяжело дыша. — Я люблю тебя, золотце. Ты просто… прекрасна. Она задерживает дыхание, когда я глажу ее по спине. Обвожу линии шрамов, запоминая их изгибы. Прекрасная. Всегда. Со шрамами или без. Одетая или обнаженная. Главное, что рядом со мной. И счастлива. — Ты тоже, — едва слышно отвечает она, устраиваясь на моем плече. За окном стемнело, и в комнате царит сизый полумрак. Мы молчим несколько мгновений, потом она тихо полусонно добавляет: — Разобьем сад и повесим качели. И никакого больше Капитолия. Никогда. Осталось только пережить завтрашний день.       Одетые в черное, мы занимаем почетные места в первом ряду. Редкие снежинки медленно падают с бесцветного неба, а пронизывающий ветер со злостью подхватывает их и, крутя, уносит прочь. Президент Панема Кориолан Сноу стоит в конце подъездной дороги, по которой раньше ездили трибуты на колесницах. Привязанный к столбу, в своем лучшем костюме и с розой в петличке, он вызывает в людях всепоглощающую ненависть. Я нахожу руку Эны, сжимаю ее пальцы. Начинают бить в барабаны. Глубокий ритмичный звук расходится по всей площади, заставляя сердце работать быстрее. Китнисс шагает неспешно, уверенно. Не Китнисс. Сойка-пересмешница. В ее колчане всего одна стрела. Символично и ответственно. Хотя она никогда не промахивается. Расстояние просто огромное. Сойка все идет и идет. Походка у нее твердая. Солдатская. Наконец она останавливается. Поднимает голову. Альма Коин стоит там же, где когда-то стоял Сноу, приветствуя будущих мертвецов. — Добро пожаловать в Новый Панем! — восклицает она, разводя руки в стороны. — Сегодня, на Аллее Трибутов, весь Панем, свободный Панем, станет свидетелем не просто зрелища. Мы собрались, чтобы стать свидетелями исторического момента справедливости. Сегодня величайший друг революции выстрелит, чтобы положить конец всем войнам. Пусть её стрела станет символом конца тирании и начала новой эры. Сойка-пересмешница, пусть твоя меткость будет так же безупречна, как и твоё сердце. Китнисс вытягивает из колчана стрелу. Поднимает лук. Натягивает тетиву. Сноу смотрит на нее внимательно. Выжидающе. Я чувствую, как немеют пальцы. Все эти годы наши жизни нам не принадлежали. Он владел нами полностью. Абсолютно. Все смерти, которые нас окружали, ничего не значили. И только после выстрела Китнисс все обретет смысл. Она поднимает лук выше, меняя направление. И стрела вонзается в сердце Альмы Коин.