Терновый венец

Что мы говорим смерти? Не сегодня.

      Со страниц пропаганды

Невозможно построить цивилизацию на страхе, ненависти и жестокости. Она не устоит.

      Эна — Ты здесь не теряешься? — спрашиваю я, осматривая комнату. Всюду валяется ткань, ленты свисают с кровати, стола и дверцей шкафа, пол усыпан листами с эскизами. Карла ловкими движениями поправляет подол платья на манекене и, отступив на шаг, любуется работой. Хотя «любуется» — не то слово. Взгляд критически проходит по одежде, подмечая все, даже самые маленькие, дефекты: торчащая нитка, неровность шва, пара миллиметров разницы в длине рукавов и неидеальное расстояние между сверкающими бусинами на ткани. — Нет, это ведь мой хаос. Я его абсолютно подчинила. К тому же, благодаря ему, я всегда замечаю, когда кто-то копается в моих вещах, пока меня нет. Последнее заставляет меня нервно дернуть плечом. Уверена, не только ее комнату досматривают с определенной регулярностью. — Как и камеры, — отмечаю я. — Их ты тоже подчинила. — Да, это точно. Я знаю, когда они следят и когда абсолютно слепы к происходящему. Я развожу руки, потом сцепляю их в замок и, оглядевшись, решаю больше не тратить времени. — Так что ты хотела? Карла упирается поясницей в край стола, подготавливаясь к разговору. — Ты сегодня вечером отправишься к Данте Трэзону? — Да… — осторожно тяну я. — Ты уже встречалась с ним, так? В его доме. — Что ты хочешь, Карла? Она подходит ближе и немного понижает голос, выдавая некоторое волнение. — В его спальне есть сейф. Код 3-1-7-6-1-7-3. Мне нужно, чтобы ты открыла его, достала отчет по системе безопасности за месяц и переписала себе все числа в той последовательности, в которой они идут. — Только числа? — Да. Я собираюсь сыграть в грязную игру, для которой их достаточно. Я не уточняю, что именно она собирается делать. Не на все вопросы нужно сразу узнавать ответы, а некоторые лучше сразу похоронить. — Выглядишь вымотанной, — замечает Карла. — Почему бы тебе не помириться с ним? — Это не твое дело, — резко обрываю я. — В целом да. Вздохнув, перекатываюсь с пятки на носок и обратно. — Меня слишком злит, что он не рассказал мне кое-что важное про человека, которого я любила, — без подробностей поясняю я. Карла пожимает плечами и возвращается к платью. Потом тихо отвечает: — Я тоже храню секрет от человека, которого люблю, про человека, которого любит она. Но я не хочу и не вправе раскрывать чужие тайны, тем более опасные. Это молчание во благо. Кстати, скажи Камелии, что я позабочусь о наряде на равноденствие.       Вечером я выхожу из комнаты, попутно запахивая пальто. Ненадолго останавливаюсь у дверей гостиной. Хеймитч молча смотрит в окно, стоя спиной ко мне. Его плечи напряжены, руки спрятаны в карманы брюк. Я наблюдаю за его неподвижностью несколько мгновений, а потом проскальзываю мимо. Он не замечает меня или не подает виду. Я спускаюсь на первый этаж и толкаю тяжелые двери. Холодный ветер бьет в лицо, принося с собой запах хмурого неба. В воздухе висит противная влажность, предвещающая, что скоро пойдет дождь. Стоя на верхней ступени, я оглядываю улицу. Широкая и чистая, вдоль нее тянутся каменные массивы домов. Их стены гладкие, без единой трещины. Ничего здесь не напоминает о войне, прошедшей почти семьдесят пять лет назад. На крышах некоторых зданий развеваются флаги Панема и Капитолия, рядом на длинных белых отрезах ткани написаны лозунги: «Без Игр — нет мира! Без мира — нет хлеба!», «Ради вечного сияния Капитолия!» и «Единство, сила, стойкость». Редкие прохожие идут по тротуарам, безболезненно глядя на миротворцев. Черная машина останавливается напротив входа, и я спускаюсь по ступенькам. Безгласый водитель открывает дверь и помогает мне забраться внутрь. Уже через несколько мгновений мы трогаемся с места и тихо едем по полупустым дорогам. Данте живет на окраине города, где располагаются дорогущие особняки, поэтому за время пути я успеваю насчитать минимум пять статуй с подписями на латыни. Главная из них стоит недалеко от нашего Центра — женщина с суровым лицом, усталым взглядом и с двумя скрещенными над головой мечами, являющаяся частью композиции фонтана. Выбираясь со мной в город, Ичиро часто останавливался возле нее. Из-за брызг воды в солнечный день между остриями мечей можно увидеть радугу.       Машина останавливается, и водитель снова открывает для меня дверь. Охрана проверяет меня на наличие оружия и прочих запрещенных вещей, затем сопровождает до входной двери. Дом Данте огромный. Три этажа, сад, гараж, пристройка для прислуги. Неудивительно, что он приводит нас сюда, а не довольствуется номером. Начищенная плитка сияет, воздух пахнет лавандой и свежестью. Домработники трудятся здесь каждый день, чтобы хозяева не обнаружили ни пылинки. Данте выходит в одних только брюках и выглядит несколько удивленным. — О, ты раньше, чем я думал… — Я пришла минута в минуту, — улыбаюсь я и показываю записку Лолы. По правилам мы должны брать их с собой, если встреча назначена за пределами Центра. Смысл этого мне не особо ясен, но я никогда не стремилась вникнуть в это. К тому же сейчас это мне на руку. — О… Тогда проходи, — он на ходу наклоняется и целует меня в губы, я с жаром отвечаю. — Можешь подготовиться наверху, я приму быстрый душ. — Не торопись. Я готова ждать столько, сколько тебе угодно. Ухмыльнувшись, Данте уходит в ванную и закрывает дверь, я же остаюсь в спальне и осматриваюсь. Поискать сейф сейчас или потом? Из ванной начинает доноситься шум воды. Поколебавшись не больше секунды, я распахиваю дверцу прикроватной тумбочки, там нет ничего интересного для меня. Видимо, остается заглянуть в шкаф, не под кроватью же искать. Сейф стоит на полке, ничем не прикрытый. По памяти вбиваю код и жмурюсь, когда слышу писк. Дверца с щелчком открывается. Вода все еще шумит, я полностью обращаюсь в слух, чтобы не пропустить шаги. Достаю бумаги и пробегаюсь по ним взглядом, быстро находя отчет. Вытаскиваю из сумочки клочок бумаги и записываю цифры карандашом для губ, закончив, принимаюсь более внимательно изучать бумаги. С досадой отмечаю, что Данте не хранит дома особо важную информацию, впрочем, лучше так, чем ничего. На глаза попадаются строчки: «…условные рефлексы вырабатываются за несколько недель… …пациенты демонстрируют беспрекословное подчинение… …действие препарата вызывает привыкание…» Вот это интересно. Я хватаю документ и читаю название: «Гладиатор». Что за хрень? Отчет о каком-то медицинском препарате с дурацким названием в домашнем сейфе безопасника? Шум воды резко прекращается. Я стараюсь не паниковать и сложить все так, как и было, не оставив заломов на бумаге. Сейф закрывается с очередным громким щелчком, заставив мое сердце подпрыгнуть. Скидываю пальто на пол и опираюсь локтем на дверцу шкафа как раз в тот момент, когда Данте выходит из ванной. Он смотрит на меня с подозрением. Или мне только так кажется? Мокрые волосы липнут к коже, на нем только полотенце, но крепкие мышцы напоминают мне, что этот мужчина опасен. Он предан Капитолию абсолютно и относится к таким, как я, со снисходительным небрежением. Пусть он и не такой придурок, как Отон, тараканов в его голове достаточно, а я никогда не любила насекомых. — Может, мне принести выпить? — ласково спрашиваю я, медленно приближаясь. Хоть бы он не отказался! — Да, это никогда не бывает лишним. Он дергает меня за ворот платья, но внезапно зазвонивший телефон заставляет его замереть. Раздраженно вздохнув, Данте подходит к тумбочке и снимает трубку. Мне не слышен разговор, но лицо Данте резко меняется, он переводит на меня недовольный, даже ненавидящий взгляд. Мое сердце бьется где-то в ушах, я пытаюсь придумать оправдания. Положив телефон на рычаг, он поворачивается. — Уходи. — Что случилось? — спрашиваю я. — Моя жена едет домой. Встретимся в другой раз. Облегчение накрывает меня с такой силой, что я едва не падаю. Теперь приходится сдерживать смех. Его жена — дочь одного из богатейших бизнесменов, отчасти благодаря деньгам ее отца Данте и получил свой пост, купил этот дом и так далее. О, да он ведь до дрожи боится, что она его бросит! Ведь тогда прощай, красивая жизнь мачо. Я надеваю пальто и подхватываю сумку с пола, если удача когда-то и была на моей стороне, так это сейчас. Спускаюсь на первый этаж и иду к выходу, краем глаза замечаю на стеклянном столике с цветами кассету с записью шестьдесят пятых Игр, на которых победил Финник. В голову приходит мысль, что стоило бы посмотреть Игры второй Бойни. И что Карла права. Но я не ударяюсь в мрачные размышления, потому что все сложилось прекрасно: я получила то, за чем пришла, и это не стоило мне ничего, кроме пары нервных клеток. Водитель загадочно улыбается мне, когда я возвращаюсь в машину. А может, мне это только кажется.

***

      Мы стоим среди взволнованной толпы, ожидая услышать имя последнего несчастного, который отправится на Арену. Трое уже стоят на сцене, и вот Друзилла вызывает какого-то парня, но вместо имени я слышу лишь неразборчивое мычание. Он не поднимается на сцену. Сорвавшись с места, он несется прочь под подбадривающие выкрики, которые обрываются звуком выстрела. Арес на руках мамы начинает испуганно плакать. Мне плохо видно, но я понимаю — тот парень мертв. Людей охватывает паника, Друзилла в бешенстве кричит на миротворца, раздаются новые выстрелы теперь уже по толпе. Все мы падаем на землю. Адонис зажимает уши руками, папа пытается накрыть всех нас своим телом. — Нам придется искать нового мальчишку! — Стоп! — Пристрели ее! Выкрики смешиваются в моем сознании. Одежда становится мокрой от крови. Приподнимаю голову и вижу, как миротворец целится в девушку с рыжеватыми волосами, но попадает в другого. В Лукаса Эвердина.       Я просыпаюсь из-за очередного кошмара, запутавшись в одеяле и с трудом дыша. Сердце колотится в груди, губы судорожно ловят воздух. Дрожь сотрясает все тело, на лбу выступает испарина. Сажусь на постели и стираю капельки слез с щек. Уже несколько недель образ Лукаса смешивается с призрачными видениями и каждый раз умирает в моих снах. Снова и снова бьет в одну и ту же кровоточащую рану на сердце. Но я знаю, что сегодня это не просто сон, это немного искаженное воспоминание, абсолютно стершееся из моей памяти и вернувшееся из-за того, что вчера я наконец-то решилась посмотреть запись Игр Хеймитча. Кости ломит, в груди жжет от крика, который я не имею права высвободить. С момента разговора на крыше прошло три с половиной недели, и мы с Хеймитчем сохраняли холодную отстраненность и старались не пересекаться. Злость внутри меня уже давно угасла, оставив после себя стойкий, едкий запах гари, отравляющий меня изнутри. Обида тоже начала проигрывать тоске по нему. Но каждый раз, когда я собиралась постучать в его дверь, что-то останавливало меня. Не сегодня. Сегодня я прекращу все это.       Отшвырнув одеяло, я вскакиваю и вылетаю в коридор. Впервые задумываюсь, что у Хеймитча тоже есть причины злиться на меня. Стучу в дверь так сильно, что сбиваю костяшки в кровь. От волнения едва могу дышать, и, когда Хеймитч наконец открывает, я бросаюсь ему на шею, едва не сбив с ног. — Прости-прости-прости-прости-прости… — шепчу так отчаянно, что все сливается в один жалобный звук: то ли мольба, то ли плач. — Тише, золотце, — он встревоженно обхватывает мои плечи и заглядывает в глаза. Я приподнимаю подбородок и, дотянувшись до его губ, коротко целую, потом утыкаюсь лбом в его плечо. — Такая рань, Эна. Еще и трех ночи нет. Хеймитч подхватывает меня на руки и вместе со мной возвращается в постель. Чувствуя тепло его тела, я больше не дрожу от отголосков кошмара и не ощущаю вкус пепла из-за нашей ссоры. — Я посмотрела твои Игры, — говорю я. Хеймитч лежит молча, ожидая продолжения. Его лицо темнеет, но руки продолжают обнимать меня. Даже сейчас он беспокоится о моих чувствах больше. — Жатва на записи прошла как обычно, но я вдруг вспомнила, что на самом деле кое-что случилось. Ты ведь не должен был оказаться на Арене, Хеймитч… Он долго ничего не говорит, медленно и глубоко дыша. Я не тороплю его. События, произошедшие двадцать четыре года назад, кажутся мне нереальными, я даже не уверена, приснились они мне или и правда имели место в моей жизни. Мне было семь, когда Хеймитч отправился на Игры. Я была не настолько маленькой, чтобы забыть. Но кажется, забыла не только я. Весь дистрикт. Никто не говорил об этом. Никогда. Верно ли, что забывчивость часто дарует дополнительные годы жизни? Забывчивость, кротость, смирение. Миссис Дэлл, учительница истории, часто говорила: «Пока вы не научитесь смотреть в себя и опускать голову перед теми, кто кормит и защищает вас, мы не будем жить в светлом мире. Неповиновение — худший порок человечества, поэтому мы так долго платим за поступок наших дедов и прадедов. Несите наказание достойно». Она была фанатичкой. Она была из тех, кто бьет розгами за непослушание. Ее расстреляли, когда она набросилась на миротворцев на Жатве, где вызвали ее сына. — Вудбайн, парень, которого вызвали, был настоящим смутьяном. Он попытался сбежать, но не вышло. Его мать просто обезумела, вцепилась в его тело. Моя девушка, Ленор Дав, пыталась помочь ей. Я вмешался, чтобы ее не расстреляли. И этим подписал себе приговор. — Прости, что накричала на тебя. И еще больше прости за то, что не пришла раньше. Я вела себя как дура, — говорю я. — Мне стоило рассказать. Хотя бы сразу после его смерти, — отвечает Хеймитч. Я сцепляю его мизинец со своим и обещаю: — Больше никакой лжи и никаких секретов. И я не буду принимать важные решения, касающиеся нас обоих, не обсуждая с тобой. — Боюсь, в таком случае мир перевернется, — фыркает он, и я бью его по плечу. — Ауч. Он соединяет свой большой палец с моим, скрепляя наш договор. — Ни лжи, ни секретов. Подожди секунду. И закрой глаза. Я не спорю. Должен же наш договор продержаться хоть пару минут? Так, Эна! Нельзя так шутить, это слишком серьезно. Я чувствую, как он встает, слышу его шаги. Соблазн приоткрыть глаза велик, но я сдерживаюсь. Хеймитч возвращается через несколько минут. По крайней мере, так мне кажется. Берет мою ладонь. Мое дыхание замирает, когда я понимаю. — Можешь открыть. Я вижу кольцо со сверкающим изумрудом на безымянном пальце. Камень мягко сияет в полумраке комнаты. — Настоящее предложение должно сопровождаться кольцом. Твое немного запоздало, но надеюсь, что «лучше поздно, чем никогда» здесь действует. — Оно стоит целое состояние… — Как победитель, я могу позволить себе тратить много денег. Особенно на тебя. Я весело смеюсь. Больше всего на свете хочу ощутить себя обычной женщиной, в жизни которой главная проблема — выбрать туфли, а самый страшный ночной кошмар — пара лишних килограммов. Зависть к людям, которые жили во времена, когда не было Сноу, Игр и Жатв, обжигает меня изнутри. — Так сегодня мы идем вместе? — спрашиваю я о празднике, устраиваемом в честь дня весеннего равноденствия. — Ты рассматривала другие варианты? — Спросила ради приличия, знаю, что мне сложно отказать. — Поразительное самомнение, — сонно бурчит Хеймитч.       Когда утром, или скорее днем, я возвращаюсь к себе, на дверце шкафа уже висит наряд от Карлы. Я открываю чехол и достаю одежду. Ткань грубая, как на военной форме. Черные карго, обтягивающая белая майка без рукавов, золотая кожаная куртка — то ли гламурная вещь, то ли бушлат, тяжелые берцы. И все же довольно невинно, если сравнивать с тем, что носит сама Карла. Ее провокации настолько дерзкие, что Капитолию ничего не остается, кроме как закрыть глаза на «дурости самовыражения дизайнера». Что-то со стуком падает на пол. Я поднимаю предмет. Кинжал в металлических ножнах с символом сойки. Встав так, чтобы камеры не могли увидеть, что именно я держу, рассматриваю резную позолоченную рукоять, а потом вынимаю сверкающее лезвие. На нем выгравировано одно слово: «Борьба». Я резко, со свистом выдыхаю. Наряд вдруг становится для меня доспехами, спина решительно выпрямляется. Я сжимаю рукоять до побелевших костяшек. Сталь блестит, мечтая пуститься в дело, и ее блеск отражается в моих глазах. Я убираю кинжал в ножны и прячу под одеждой. Пусть сегодня мне некого убивать, ощущение оружия придает мне столько сил, что я готова поклясться Карле в вечной любви. Перед выходом я захожу в ванную. Встаю ногами на крышку унитаза и осторожно, чтобы не шуметь, снимаю решетку вытяжки. Вытаскиваю аккуратно свернутую пропаганду, привезенную Траяном: журнал и несколько листовок, две из которых отправятся адресатам. Пробежав глазами по тексту и карикатурам (Сноу в виде огромной змеи, кусающей себя за хвост, Сноу с безумными глазами режет мышку — дистрикты Панема, два младенца в ржавых рыцарских доспехах дерутся на ринге), я щелкаю зажигалкой и сжигаю лишнее над ванной. Слежу, чтобы остался только пепел, который я смываю большим количеством воды, а потом еще чищу ванну моющими средствами, чтобы уж наверняка. Брызгаю духами, убирая запах гари, тщательно мою руки парфюмированным мылом. Открываю дверь как раз в тот момент, когда в комнате появляется безгласая. Заметив меня, она подходит ближе и протягивает коробку конфет. Я открываю ее в поисках записки-сердечка. — О, спасибо! От кого это? Адам Джонс. Тц, опять он… — раздраженно вздыхаю я и вкладываю записку ей в руку. — Выброси. Думаешь, ничего, если я передарю коробку? Она улыбается и пожимает плечами. Когда игра на камеру заканчивается, я отступаю в ванную. — Шелли, — тихо обращаюсь я к ней. — Ничего необычного? Вид, запах? Она внимательно оглядывает меня и принюхивается, потом кивает, показывая, что все в порядке. Я засовываю листовки с пропагандой в коробку, задвигаю крышку. Шелли ухмыляется, в ее глазах горит мятежная искра. Она так и не рассказала, за что ее лишили языка, ну а я не в праве допытываться. И все же я думаю, что сделав из нее, как и из многих других, безгласую, Капитолий собственноручно создал оружие против себя. — Спасибо, Шелли, — говорю я.       Хеймитчу Карла приготовила почти такой же наряд, что и мне. Вместе смотреться мы будем отлично, это точно. Его задумчивый взгляд становится чуточку более веселым, когда я подхожу ближе, держа в руках коробку с конфетами. — Знаешь, что мне это напоминает? — указывает он на нашу одежду. — Костюм Друзиллы во время Жатвы. Я хмыкаю, вспомнив тот желтый ужас. Возможно, Карла и сделала такой тонкий укол в сторону той дуры. Вслух же я говорю другое: — Не говори этого при Карле, иначе нанесешь ей смертельное оскорбление. — Да, я планирую еще пожить на этой земле, — соглашается Хеймитч. Перед вечеринкой нас ждет обед в обществе нескольких капитолийцев и их жен. Сегодня в качестве хозяйки должна блистать Тиффани Эмерсон — ветреная блондинка с цепким взглядом. Ей не больше двадцати пяти, ее мужу, Хэммету Эмерсону, — сорок два. Он работает в управлении и недавно получил должность министра финансов. Однако высокий пост, видимо, не все, что нужно ему в жизни. Потому что увидев конфеты в моих руках, Тиффани вспархивает и сладким голосом просит отдать их душке-Хэммету, ведь у нее совсем нет времени. Пальцы мистера Эмерсона на секунду соприкасаются с моими, когда он принимает коробку. На стол он ставит ее с вежливой небрежностью, и я могу лишь восхититься их невозмутимостью и хладнокровием. — О, привет, детка! — здоровается со мной миссис Фонтана. Ее лицо пластмассовое и неподвижное после многих попыток в шестьдесят выглядеть на тридцать. — Миленький наряд. — Спасибо, — отвечаю я, игнорируя ее тревожное неодобрение. Улыбка моя такая же ненастоящая, как ее волосы. — Скажи-ка, огненная пара собирается пожениться здесь? Они ведь не хотят праздновать свадьбу в вашей… как бы сказать помягче? Помойке? — Они непременно отметят в Капитолии. — О, ты меня обрадовала! Моя Лолли их обожает, особенно девчонку. Заплетает волосы в косу, а на день рождения я подарила ей живую сойку-пересмешницу в золотой клетке. Я слушаю ее с деланным вниманием и едко усмехаюсь на слова о клетке. Старуха все болтает и болтает, но я почти не обращаю внимания. Рассматриваю остальных. Карла явилась в древнегреческой тоге с металлическими браслетами на руках и ногах, напоминающими кандалы, только цепи между ними не хватает. На веках она нарисовала черный огонь, на шею повесила двузубец, а в волосы вплела цветы нарциссов и закрепила заколкой в виде веточки кипариса. Я качаю головой. Вот по кому виселица плачет. Финник, одетый в сияющий комбинезон, пайетки на котором напоминают чешую, флиртует с девушками, но при этом всегда отыскивает взглядом Карлу. Джоанна в белом платье, расшитым рубиновыми камнями, словно забрызганном кровью, держится в стороне от остальных и тихонько напивается красным вином. В один момент Траян, облаченный во все цвета радуги и с перьями на шляпе, забирает бокал из ее рук, заменяя его на чашку с чаем. Не дав ей возмутится, протягивает черничный эклер. Закатив глаза, Джоанна сдается. — Сыграем в бридж? — предлагает Тиффани. — Лучше покер, — отвечает Хэммет. Их спор не длится долго, все-таки бридж — игра для четверых. Так что к Тиффани присоединяются еще три женщины, а мужчины садятся за стол и машут нам. Я сажусь рядом с Хеймитчем, Рубака, Финник и Траян тоже занимают места. Остальные встают вокруг стола. Тиффани не обращает внимания на то, что муж забрал себе почти всех гостей, напротив, кажется, что ее это радует. Я смотрю на свои карты. Что ж. Как говорится, не везет по жизни — повезет в карточной игре. — Фолли, тебя можно поздравить? — спрашивает Гордон Санс — в его собственности несколько рудников и гектары леса. — С чем конкретно? — С разводом. — О, безусловно. Ни пенса этой стерве не оставил! Хм, повышаю ставку. — Принимается. Мы говорим о погоде и о бездарном режиссере, поставившем дурацкую пьесу. Обсуждаем повышение цен на топливо и преимущества одного автомобиля перед другим. Капитолийцы спорят, кому же достанется пост нового президента компании «Solaire», занимающейся солнечной энергией и выпуском солнечных батарей. Мне нравится покер. Чуть меньше, чем дурак, и чуть больше, чем двадцать одно. Здесь можно блефовать, это игра на внимательность, игра для тех, кто не так уж сильно переживает из-за проигрыша. — Стрит Флеш, — победительно улыбается Санс. — Флеш Рояль, — говорю я, и его радость тут же меркнет. — Кто бы сомневался, — смеется Траян. — Каждый раз зарекаюсь играть с ней, а потом снова оказываюсь с ней за одним столом! Хеймитч откидывается на спинку стула и цокает в ответ на какие-то слова Рубаки.       Праздник проходит в одном из залов Центра. Это огромное помещение с рядами столов и стульев вдоль стен. Все украшено цветами и пестрыми лентами, в люстрах горят свечи, из-за которых воздух становится слишком теплым. Музыка разливается в воздухе, когда музыканты берутся за инструменты и начинают играть. Когда я была маленькой, в Котле выступали мужчины из племени Кови, как они говорили. Их музыка была живой и необычной. Потом они исчезли, а люди быстро их позабыли. — Красивое кольцо, — замечает Карла. — Уже выбрала, кто сошьет тебе свадебное платье? — У меня большой список, — отвечаю я, крутя в пальцах бокал. — Так и быть, постараюсь выкроить для тебя время, золотинка, — хлопает она меня по плечу и испаряется, чтобы заняться делами. Я морщусь. Дурацкое прозвище повисает в воздухе. Иногда мне кажется, будто Карла насквозь пропиталась духом капитолийских стилистов, переняла все их повадки. И все же она всегда выбивается из толпы. Выпив бокал шампанского, я выбираю себе жертву — нового главу отдела энергетики Танну Темпет. Она ужасно заносчивая, что немудрено — богатая женщина, еще и одна из немногих, кто сумел занять лидирующую позицию, пусть и благодаря отцу. Ее чванливость мне на руку: из тех, кто слишком любит хвалиться, легко вытягивать информацию. Достаточно лишь подбрасывать дрова в костер ее самолюбования. Танна с радостью говорит о своей работе, на секунду мне становится ее жаль: словно, несмотря на все ее заслуги, ее все еще не принимают всерьез и ей приходится доказывать свою значимость каждый день. — Это просто потрясающе, — говорю я спокойным, ровным голосом, избавляясь от налета глупости. — Не представляю, как можно так легко справляться со столь сложной работой. Думаю, ты самая сильная из всех управленцев. Ты планируешь пойти в политику? Министр энергии или как там? — Энергетики, — поправляет она, и я чувствую, как меняется ее ко мне отношение. Словно ребенок, боящийся сделать шаг, она протягивает ко мне руки. Не знаю, нужна ли она нам. Танна вряд ли когда-нибудь стала бы частью движения. Она не сочувствует нам, но хочет, чтобы посочувствовали ей. Тем не менее лояльные люди всегда пригодятся, даже жаль, что нет времени закрепить успех. За годы, проведенные в Капитолии, я находила почти-друзей, помогала тем, кто теперь мне должен. Но сейчас, когда идея новой реальности маячит так близко — протяни руку и окажешься в мире, где никогда не будет Голодных Игр… Я боюсь, что сделала недостаточно, что эта мечта разрушится, а я снова окажусь в своей тюрьме. — Потанцуй со мной, золотце, — шепчет Хеймитч мне на ухо, подойдя со спины. Он выводит меня в центр зала, где собираются остальные пары. Мы движемся по кругу. Сначала медленно, потом все быстрее. Я не задумываюсь о шагах, не задумываюсь о людях. Весь мир растворяется в золотистых искрах, голоса отходят на второй план и звучат неразборчиво. Остается только мелодия. И серые глаза. Я вглядываюсь в них так внимательно, словно хочу прочесть самые страшные и тяжелые мысли, скрывающиеся на дне. Я хочу помочь ему, избавить от всего плохого, сделать счастливым, вот только я и себе помочь не в силах. Борьба. Карла выбрала это слово неслучайно. Мне интересно, что она сделала для него. Почему-то я уверена, что каждый получил оружие с индивидуальной гравировкой.       Двери открываются, с грохотом врезаясь ручками в стены. Музыка обрывается. Миротворцы входят в зал — белые пятна на пестром фоне. Автоматы за их спинами лязгают, и я вдруг вспоминаю звук, с которым затачивают топор. Я не ищу среди испуганной толпы остальных, стараюсь стоять неподвижно и не думать, что пришли по наши души. Они проходят через зал и хватают двоих. Их цель: Данте Трэзон и Фелония Моннэ — тоже из безопасности. Если Фелония содействовала движению, то Данте… И тут я понимаю, в чем была задумка Карлы. Я осознаю каждый ее шаг, но пытаюсь убедить себя, что в некоторых ошибаюсь. Их скручивают, застегивают на запястьях наручники. Никто не объясняет, за что их арестовали, но эта демонстрация предназначена тем, кто думает о том, чтобы присоединиться к мятежникам. Капитолий властной рукой защищает их от предателей и в то же время заботливо и словно невзначай напоминает, что веревок для виселиц найдется достаточно. Проходит секунда после их ухода, и музыка снова начинает играть.       Ночью Шелли стучит в дверь Хеймитча, зная, что мы вместе, и протягивает нам черные балахоны. Не задавая лишних вопросов, мы следуем за ней. Петляем по темным коридорам, спускаясь все ниже, пока за решетчатой дверью не показываются Финник и Карла в такой же черной одежде. Шелли бесшумно, словно тень, растворяется, оставив нас наедине. Теперь уже Карла ведет нас вперед. Отодвинув незаметную панель, она ныряет в ход в стене и ломает стик, озаряя пространство зеленоватым светом. Мы движемся по сырому, пахнущему плесенью ходу с огромным количеством ответвлений очень долго, но вот впереди стена становится стеклянной. — Нас не видно и не слышно. Впрочем, нам тоже не слышно, зато видно, — поясняет Финник. Отсюда открывается вид на внутренний дворик, где уже стоит виселица с двумя петлями. — Данте… — начинаю я. — Он слишком мешал на своем посту, — ухмыляется Карла. — Раз уж доказательства против Фелонии оказались правдивыми, то рисковать незачем, нужно на всякий случай повесить и второго подозреваемого. Тем более что против него тоже были улики, просто не такие основательные. — То есть Фелонию сдали свои же, чтобы убрать с пути Данте? — мрачно спрашивает Хеймитч. — Она была слишком нервной и могла все растрепать. К счастью, перед арестом в ее напитке оказалось кое-что, из-за чего она не может говорить. Карла поворачивается к нам и скрещивает руки на груди. Сейчас она серьезна как никогда. Ее не волнует судьба этих двоих, но она переживает за всех нас. — С нами поступят точно так же. Мы просто рабочая сила, мулы, тянущие плуг. А мулов в конце забивают. — Мы должны держаться вместе, — поддерживает Финник. — Мы отличная команда! Самые умные и крутые ребята из всех победителей. Только Джоанны не хватает, но она уже уехала. За стеклом во двор втаскивают двоих, на их головы надеты мешки. Карла оборачивается. Несколько капитолийцев останавливаются чуть поодаль, готовясь наблюдать за казнью. Приговоренных втаскивают на эшафот и надевают на шеи петли. Палач надавливает на рычаг, и люки под ними опускаются. Данте, кажется, умирает почти мгновенно, а Фелония продолжает дергаться, цепляясь за жизнь. Подождав немного, один из капитолийцев подает знак рукой. Палач спускается и начинает тянуть Фелонию за ноги. Проходит еще несколько минут, прежде чем она все-таки умирает. Меня передергивает от отвращения. Капитолийцы что-то говорят друг другу и смеются: их рты беззвучно растягиваются, открываются, а тело сотрясаются. — Вот стерва… — еле разборчиво произносит Карла. Вина ложится ей на плечи, как бы она ни пыталась убедить нас в обратном. — Пора возвращаться, — говорит Финник, и Карла кивает. Пока мы идем по коридору к выходу, перед моими глазами все еще стоит дергающееся тело Фелонии.