Терновый венец

Ничто не стоит дороже чем свобода, но свобода стоит каждой капли крови пролитой за неё.

      Хеймитч       Дни до среды то ли тянутся вечность, то ли проходят так быстро, что смазываются в единое серое пятно, — не поймешь. Горькое смешивается со сладким, оседает на языке и в глубине души. Я делаю вид, что не слышу аромата роз, не слышу, как закрывается вечером дверь, не вижу отсветов ярко-красных нарядов. Эна притворяется, что не замечает, как я касаюсь рук капитолиек, что до нее не доносится их смех над моими сальными комплиментами, что она не видит, как я играю в карты с капитолийцами. Мы кружим вокруг всего мира и друг друга, как дикие уличные кот и кошка. И я никак не показываю, что целуя ее, ощущаю на ее губах горький привкус боли. И все же я испытываю странное удовольствие, продираясь через темные, липкие дни. Нанизываю сплетни и секреты на сверкающую леску, надеваю пылившуюся в шкафу нахальную маску... Или это мое родное лицо, которое я со временем начал прятать? Не разберешь.       Я открываю глаза, сбрасывая тяжелые, придавливающие к постели мысли. Эна беспокойно вздрагивает во сне, и я приобнимаю ее за плечи, успокаивая. Сегодня нее исходит свежий запах лаванды, и я ощущаю, как с каждым вдохом мои легкие все больше наполняются им, как проясняется голова. Осторожно убираю ее волосы и рассматриваю ее шею. Кожа снова светлая и гладкая, следы чужих пальцев и зубов исчезли. Коснувшись ее костяшками, веду линию от горла к ее плечу. — Нужно вставать, золотце, — негромко говорю я. Эна вздыхает и, приоткрыв глаза на секунду, зажмуривается и плотнее прижимается ко мне, одновременно с этим укутываясь в одеяло. — Эна, — зову я и несильно тяну ее золотистые пряди, перебираю их пальцами. — Еще пару минут, — бормочет она, как капризный ребенок. — Эна. — Парочку, ладно? Уже поднимаюсь… Я вспоминаю Сета, его невнятное «уже встал» каждое утро перед школой, хотя на деле он лежал, уткнувшись носом в подушку. И его попытки быть моим «будильником» и веселое «солнышко встало…», когда я торговался за каждую минуту сна. Впервые за долгое время я улыбаюсь, вспомнив о брате. И сразу же ощущаю укол вины: я не должен отпускать их, смиряться с тем, что их больше нет, я и так уже счастливее, чем должен. Эна сползает чуть ниже, сворачиваясь калачиком и выдергивая меня из дум. Мысли о прошлом растворяются, как утренний туман, пропитавшийся солнечными лучами. Я встаю с кровати и, отобрав у Эны одеяло, с легкостью подхватываю ее на руки, направляясь в ванную. — Нет, не смей! — она распахивает глаза и дергается, но я держу крепко. — Хеймитч, мать твою! — Я давал тебе шанс. Сдерживая смех, я опускаю ее в ванну и, включив холодную воду, ловко отшатываясь. Эна вскрикивает, когда сверху на нее обрушиваются ледяные струи. Прокрутив краны, она прожигает меня взглядом. Ее волосы липнут к коже, белая сорочка тоже намокла, стала полупрозрачной и теперь плотно облегает тело. — Смешно, по-твоему? — шипит Эна. — Не злись, золотце, — фыркаю я при виде ее сверкающих праведным гневом глаз. Я тянусь к ней, но Эна отворачивается, обиженно надув губы. Пожав плечами, я делаю шаг назад. Эна протягивает руку и хватает меня за воротник пижамы, притягивает к себе. Я кладу ладони ей на талию, целую холодные губы, согревая их своими. Эна выгибает спину, отводит плечи назад, вынуждая меня сильнее склониться над бортиком ванны. Я теряю бдительность и пропускаю момент, когда Эна снова включает воду. Ледяной поток заставляет меня дернуться и выругаться. Эна пытается сбежать, оставив меня мокнуть в одиночестве, что в принципе было бы справедливо, но я эгоистично удерживаю ее за талию, вызывая веселый визг. Поворачиваю краны, и вода становится намного теплее. Эна смеется и запрокидывает голову, позволяя каплям падать ей на лицо, потом несколько раз коротко целует меня и обнимает за плечи. — Это почти как дождь, — хмыкает она. — Очень романтично. Жаль, что нужно идти. Ей явно не хочется прекращать наше ребячество, и я понимаю, что дело не столько во мне, сколько в страхе перед туманным будущим. Понимаю, потому что изначально затеял все это из-за гадких мыслей о прошлом. Я помогаю ей выбраться и накидываю на ее плечи махровое малиновое полотенце. Придется нам посмотреть в лицо своим страхам, потому что иначе они утянут нас на дно, с которого мы так старательно выбираемся каждый день с момента Игр.       К предполагаемому месту встречи мы приходим на десять минут раньше. В коридоре тихо, ни единого шороха. Я заставляю себя смотреть перед собой, не оглядываться, как испуганный заяц. На широком подоконнике, скрытая за тонкой занавеской, сидит Карла. Заметив наше приближение, она спрыгивает на пол и захлопывает огромную книгу в обложке с изображением бушующего моря и маленькой лодки, у которой, очевидно, нет шансов. Приглядевшись, читаю название «Корабли погибают в шторм: истории о приключениях, борьбе и опасностях», потом перевожу взгляд на Карлу. На ней невзрачный серый комбинезон по типу тех, что носят работяги из Восьмого. В нескольких местах виднеются дыры и мазки синей краски. Талию обхватывает широкий ярко-красный ремень, на ногах такого же цвета туфли на высоком каблуке. Ее макияж — всполохи бордового и росчерки черного. Очередная провокация, которую она сует Капитолию прямо под нос. Не нужно хорошо разбираться в моде, чтобы понять смысл ее наряда. Безусловная поддержка бунтующих в Восьмом. — Прекрасно, вы здесь! — радостно восклицает она. — Я ставила на то, что вы справитесь. — Кому пришло в голову это? — спрашивает Эна. — Угадай. Кто у нас любитель дурацких загадок? Подсказка: первая буква — К. Я демонстративно оглядываюсь и приподнимаю бровь. — Нас не услышат ни здесь, ни за этой дверью. Более того, служба безопасности видит на экранах закольцованную запись с пустым коридором. — Ты уверена в этом на сколько процентов? — уточняю я. — Я умею заводить друзей, которым можно доверять, — отзывается Карла, намеренно подчеркивая свою роль и принимая ответственность. — С каких пор угрозы стали способом заведения друзей? — скептически хмыкает Эна. — Твои слова унижают мое достоинство. Я редко опускаюсь до угроз. Предпочитаю шантаж, — заявляет Карла. Я не могу сдержать смех, и на ее лице появляется довольство. Мне вдруг становится ясно, почему эта сумасшедшая девчонка мне нравится. Рядом с ней я забываю о том, что случилось после моих Игр, снова становлюсь тем, кем был до них, тем, кого похоронил под чувством вины и страха. Карла нажимает на ручку и открывает дверь. Есть что-то странное в том, как легко она это делает. Ни ключей, ни паролей. После напряженного разгадывания шифра и внутреннего вознесения на новый уровень собственной важности, я ощущаю, что на землю меня возвращают слишком резко и грубо. И отчетливо начинаю понимать свою роль во всем этом: пешка, идущая туда, куда поставит игрок. Шахматная фигура слишком мелкая, чтобы увидеть всю доску, и слишком незначительная, поэтому может пасть от неосмотрительности игрока или стать разменной монетой в хитрой стратегии. — Идем? — спрашивает Эна. Я киваю, снова посмотрев на дверь, которая больше не кажется мне чем-то нереальным. За ней скрывается просторная комната с книжными стеллажами, низким столиком, двумя кожаными диванами и несколькими креслами, бильярдным столом. Пахнет здесь деревом, дорогим алкоголем и одеколоном. На одном из диванов лежит Траян и предельно спокойно смотрит в потолок. Встреча с ним меня совсем не удивляет. — Почему лошадь? — спрашивает Эна, моментально догадавшись, кто прислал ей снотворное. — Траянский конь, слышала о таком? — отзывается Траян. — Спасибо, — вздыхает Эна вместо ответа на его вопрос. Карла бесцеремонно хлопает Траяна по ногам, заставляя подвинуться, и опускается рядом. Мы занимаем места напротив. Из приоткрытого окна в комнату пробирается ветер, слабо колышущий занавески. Громко тикают часы. — И много здесь людей? — интересуюсь я. — Весь Панем. Мы не знаем всех, — уклончиво говорит Карла. — Но некоторых вы увидите сегодня. — И кто координирует все это? — Эна подается вперед. — Мило, что ты веришь, будто нас посвятили в эту тайну, — ухмыляется Траян. Пока внутри меня колышется только раздражение. Тишина и ожидание. Ожидание и тишина. Все кажется застывшим, равнодушным и отстраненным. Я постукиваю пяткой по полу, но ворс ковра глушит звук. В мыслях мелькают насмешливо-бесстрашный взгляд Лукаса Эвердина, сухое и рукопожатие Броуди, чистое пение Кармина и Янтаря, брага Хэтти, разлитая по бутылкам, топор, отлетающий от барьера Арены, гуси Ленор, карты в руках Эны, тяжесть контрабандного оружия, могилы… Все смешивается и сливается в единый путь, приведший меня сюда. Наконец дверь снова открывается и в комнату входит еще один человек. Рубака с радостным воплем бросается ко мне и обнимает целой рукой. От него несет перегаром и потом, но я слишком рад его видеть, чтобы обращать на это внимание. — О, Эбернети! Рад, что тебе хватило мозгов для расшифровки! — гогочет он. — И золотая девочка здесь! Приятно, что цвет волос не повлиял на твой ум! Хорошо выглядишь, выпьем как-нибудь? — предлагает он Эне и тянется к ней, чтобы поцеловать. Фыркнув, она щелкает его по носу, заставляя досадливо поморщиться. — Рада, что ты все еще не ослеп от водки и пока можешь стоять на ногах, — отвечает она не очень остро. — Злюка, — цокает он и, развалившись на диване, закидывает руку ей на плечи, прижимая к себе. Эна обреченно вздыхает и переводит на меня наигранно мученический взгляд. Впрочем, манера Рубаки не действует ей на нервы, мы оба слишком хорошо его знаем. — Как вы так быстро разобрались с головоломкой? Я разгадывал эту сраную шифровку недели две, не меньше, этот хрен капитолийский постарался… — И не зря, — раздается властный голос человека, привыкшего руководить. Прямой нос и глубоко посаженные светлые глаза, смотрящие с презрением и холодной ненавистью. Седые волосы, придающие образу еще большую властность. Его имя вертится на краю сознания, а потом, соединившись с подсказкой Карлы, выливается в сухое приветствие: — Командор. Он проходит вперед, чеканя шаг. Распорядитель 67-х и 68-х Игр. Страстный любитель древности, ловушек и сложных задач. За ним появляются Джоанна Мейсон и Финник Одэйр. Интуитивно я понимаю, что это — люди, собравшиеся здесь сегодня, — тот ограниченный круг, которому дают иллюзорное чувство принадлежности к вершине. Именно поэтому важный капитолиец появился сегодня перед нами. И если еще кто-то из победителей и занят в этом, вряд ли кто-то из собравшихся, кроме, может, Командора об этом знает. — Что это значит? — спрашивает Карла. — Двоих наших товарищей арестовали, им уже вынесли смертный приговор, — жестко отвечает Командор и бросает с явным театральным драматизмом: — Всем вам предлагается борьба, опасность и смерть. Надеюсь, вы это понимаете. Повисает тишина. Нас собрали здесь с конкретной целью — дать чувство сопричастности с чем-то важным. Кроме того, все мы определенно имеем полезные связи и каждый из нас вытащил хотя бы один винтик из сложного механизма Сноу. — Кого арестовали? — спрашивает Финник. — Мартина Лю из внутренней безопасности и Бо Феллиса из отдела пропаганды, — отвечает Командор. — За всеми вами… За всеми нами внимательно наблюдают, отслеживают каждый шаг. Мы все сидим на пороховой бочке, которая рванет в любой момент. — Все мы знаем, когда это случится, — презрительно фыркает Джоанна. — После Квартальной Бойни. И нам было бы проще если бы один из команды распорядителей поделился с нами, что там будет происходить. Атмосфера резко накаляется. Все смотрят на Командора выжидающе, а он в ответ сверлит злым взглядом. — Думаешь, президент все нам выложил? Мы работаем только над Ареной, но я не могу раскрыть вам ее секрет, и вы должны понимать причину, а если нет — то вы безмозглые идиоты, с которыми опасно иметь дело. Джоанна скрещивает руки на груди и сердито сверкает глазами. — С некоторыми из вас я встречаюсь уже не впервые. Но теперь наши встречи будут очень редкими. Вам вместе тоже собираться нельзя, разве что на мероприятиях у всех на виду. Продолжайте собирать информацию, у вас есть еще месяц, прежде чем все вы уедете из Капитолия, чтобы дождаться объявления Сноу о Бойне. Чем больше вы узнаете, тем лучше. Информацию передавайте через связных, но так, чтобы не было свидетелей. Карла и Финник тоже сойдут за связных, они же помогут, если возникнут сложности, — говорит Командор. — Это все хорошо, но какой у вас план? Он ведь есть? Куда будет уходить информация? Что вы вообще собираетесь делать? — спрашиваю я. — Поднимите все дистрикты? — Именно это мы и сделаем. — Против Капитолия, у которого есть ядерное оружие? И как интересно вы убедите примкнуть к нам людей, которые всю жизнь провели в лишениях и страхе? — Кто сказал, что у нас нет ядерного оружия? — Командор решительно вскидывает голову. — Тринадцатый, занимавшийся производством оружия, разрушен… — начинает Эна и резко выпрямляется. — Не может быть. — Может. Мы работаем с Тринадцатым, — отвечает Командор. — А по пропаганде… Она на вас. Распространение — главная ваша задача. Все вы получите листовки, которые отдадите подпольщикам в дистрикте. Каждый из вас отлично знает тех, кто действует против Капитолия. Мы объединим дистрикты под символом сойки и общей идеей. Снабдим их оружием и деньгами. Дадим поверить, что любой из них способен изменить мир, перевернуть правила, как это сделала Китнисс с морником. Так зарождается революция. Командор отводит взгляд, становится задумчивым, а потом вдруг усмехается. — Какая ирония, что именно Китнисс Эвердин дала такой толчок для восстания, верно? — вдруг замечает он, глядя на меня. Эна непонимающе хмурится и выжидающе смотрит на меня, но я молчу, оглушенный и потрясенный осведомленностью капитолийца. В душе поднимается темная ярость: если Командору это кажется ироничным, то слухи, должно быть, правдивы. И не только про Лукаса, но и про моего отца. — Наша цель на данном этапе — отрезать Капитолий от всех ресурсов. Подорвать поставки провизии, отрезать снабжение электричеством, посеять страх. Это могут сделать подпольщики, но действовать нужно осторожно и последовательно, иначе все попытки будут подавлены и не принесут абсолютно ничего, — продолжает Командор. — Кроме того, вы достаточно популярны, поэтому должны постараться и узнать пароли системы безопасности, местонахождение складов, каналы связи с миротворцами на местах, ключи для дешифровки сообщений и планы отдела пропаганды и связей с общественностью. Мы должны быть на несколько шагов впереди, потому что после начала основных действий мы будем отрезаны от многих источников. — Отон сказал, что суть Квартальной Бойни в том, чтобы показать: даже сильнейшие не могут противостоять Капитолию. Тебе это о чем-то говорит? — спрашивает Эна. Командор задумывается. Остальные тоже. Карла мрачнеет и вопросительно смотрит на Финника, тот пожимает плечами, Рубака прочищает горло. Общая догадка, еще не оформившаяся в слова, повисает в пространстве между ними. — Мне пора, — Командор бросает взгляд на часы. — Мы начинаем действовать, на подготовку остается мало времени. Он уходит, не сказав больше ни слова и явно дав понять, что никаких пояснений нам можно не ждать. После его ухода накал спадает, но неприязнь никуда не девается. — Вы думаете, нас могут снова швырнуть на Арену? — Джоанна переступает с ноги на ногу. — Нет, — Рубака поднимается и потягивается. — Это нарушает правила. — Как будто это кого-то останавливает здесь. Траян подходит к Джоанне и слегка толкает ее в плечо. — Не переживай раньше времени. Сыграем? — кивает он на бильярдный стол. Джоанна колеблется мгновение, потом соглашается. — Кто-нибудь еще? Я тоже решаю присоединиться к ним, чтобы отвлечься от болезненных размышлений и уйти от острого взгляда Эны. Внутреннее чутье подсказывает мне, что разговор у нас будет сложным. Рубака встает рядом со мной. С одной рукой ему неудобно играть в бильярд, но он не очень-то переживает по этому поводу. Он не из тех, кто страдает по тому, что ему недоступно, игнорируя все остальное. — И давно у вас? — кивает он на Эну. — Что? — Сам знаешь, — пихает он меня. — Она хороша? Выглядит как горячая штучка. — Думаешь, я стану обсуждать это с тобой или с кем-то еще? — Ну все, ты попал. Еще немного, и окажешься под ее каблуком полностью, — громко смеется Рубака. — Сколько зависти я слышу, — я бью кием по шару, и тот, врезавшись в два других, отправляет их в угловые лузы. Мы играем без особого энтузиазма, перекидываясь редкими обрывочными фразами. Каждый думает о своем. Я часто промахиваюсь, наблюдая не за шарами, а за другими победителями. За одной из них. Финник садится рядом с Карлой, а Эна ловко тасует карты фирменным необычным способом. Наблюдать за ней за карточным столом всегда интересно: в ее взгляде появляется искра, лицо озаряется, губы хитро изгибаются. Обычно она наслаждается процессом, забывает обо всем на свете. Но не сегодня. Сейчас ее мысли настолько далеко, что она даже не следит за игрой, скидывая карты бездумно и глупо. — Когда ты уезжаешь? — спрашивает Джоанна у Траяна, и я переключаю внимание на их разговор. — Вечером. Вернусь через два дня. По тому, как он это произносит, становится ясно, что возвращение его под вопросом. Джоанна поджимает губы и отводит взгляд. — Куда-то собираешься? — интересуюсь я. — Да. Заберу пропаганду: журналы, листовки, брошюры. То, что будет распространяться среди капитолийцев. — А я-то думал, ты здесь на позиции бездонного кошелька. Траян усмехается, но не отвечает. На его лице написана решимость что-то переменить, сделать что-то важное. И в то же время он совсем не похож на того, кто сжигает все дотла, чтобы возвести нечто новое. Я замечаю, как часто его взгляд останавливается на Джоанне, как он украдкой рассматривает ее с видом ценителя, увидевшего на аукционе шедевр великого художника. Как легко такие, как мы, попадаются, усмехаюсь я. — Сдаешь позиции, золотая девочка? — искренне удивляется Карла. — Зря мы решили играть без ставок, надо было на тайны, — улыбается Финник. — Я открытая книга, а ты, кажется, должен мне один секрет, — говорит Эна. — Простишь мне его в уплату проигрыша? — Вот еще, — она поднимается и находит мой взгляд. Хочет уйти и поговорить. Я коротко прощаюсь с остальными, и мы вместе выходим в коридор, идем к лифту. Движения Эны слегка заторможенные, будто мыслями она далеко отсюда, полностью погружена в размышления. Не оглядываясь на меня, Эна идет на крышу и садится там на парапет, смотрит на залитый солнцем город. Ее волосы колышутся от ветра и вспыхивают золотыми искрами, а лицо — опрокинутое, бледное. — Что он имел в виду? — спрашивает она надтреснутым голосом. Я подхожу ближе и несколько мгновений молчу, подбирая слова. Ненавижу Командора в этот момент, ненавижу Капитолий и даже Лукаса. — Разве ты не догадываешься? — Мне не нужны догадки! — взрывается она и вскакивает. — Объясни мне, мать твою! Я переступаю с ноги на ногу, смотрю сквозь Эну, вспоминая свою жизнь до Игр и после, а потом тот день тринадцать лет назад… — Куда мы идем? — спросил я тогда, когда мы пробирались через улочки Шлака, как я позже понял, скрываясь от камер. — Познакомлю тебя с некоторыми друзьями. Это тебя ни к чему не обязывает, просто я тебе доверяю, — сказал Лукас и указал на неприметную дверь, прежде чем постучать по ней определенное количество раз. — Постой… — я схватил его за плечо, поняв, к чему все идет. — Эна знает? — Нет, как и Мэри. Я не буду втягивать в это девочек, но это самое важное дело в моей жизни. Дверь приоткрылась. Увидев Лукаса, человек решительно распахнул ее и с подозрением посмотрел на меня. — Броуди, это Хеймитч, да ты и сам это знаешь… Эна ждет ответа, и я с трудом выныриваю из воспоминаний, которые имеют надо мной в последнее время слишком много власти. Я вздыхаю. — Лукас близко общался с мятежниками в Двенадцатом. Среди них были люди из Котла, шахтеры, торговцы, школьные учителя и даже пара миротворцев. Он был одним из них, имел огромный авторитет. Я познакомился с ними накануне Тура победителей 62-х Игр. Они продумывали диверсии, набирали оружие, даже вытащили из тюрьмы одного заключенного. Удивительно, что им удавалось так долго оставаться в живых. Дело было, наверное, в том, что многие миротворцы в Двенадцатом при Крейне проявляли лояльность к жителям. Потом некоторых из них поймали и отправили в тюрьму, но ни одной казни не последовало. А после взрыва в Шахтах некоторые говорили, что это не случайность, а устранение непокорных без лишнего шума. Без Лукаса, Броуди и еще пары человек их решимость и уверенность ослабла, больше никаких серьезных движений мятежники не делали. Мой отец был таким же: постоянно спорил с миротворцами и бригадирами, отстаивал свои права, ругал Капитолий, не стесняясь в выражениях. Он тоже погиб при пожаре в Шахтах, после его смерти были такие же слухи. Эна потрясено молчит и мотает головой. — Почему ты мне не сказал? — шепчет она. — Он не хотел… — Он был моим лучшим другом! Моей семьей! Как ты мог не сказать мне?! Если бы я знала, то… — Что? Отговорила бы его? Это было дело его жизни, Эна. — Он был моим другом! Я должна была знать! — Он был моим другом тоже! Я толком не знал его до встречи с тобой, я встречался с его дальней родственницей. Лукас и мне был важен, — жестко говорю я. Эна тяжело дышит и поднимает глаза к небу, чтобы не плакать. Она вся дрожит от нервов, и в ее лице столько разочарования… — Это доверие, по-твоему? — сухо интересуется она. — Ты уехала. Мы почти не общались, а рассказать или нет решал Лукас. Не обвиняй меня. Развернувшись, она уходит прочь. — Эна, — зову я. Дверь за ней с грохотом захлопывается. Я не бегу за ней. Остаюсь на месте и устало закрываю лицо руками.