Марта, чёрт тебя дери!

От нервного потрясения Вацлав захворал и непременно слёг бы окончательно, если бы лежание на спине не причиняло ему боли. Валяться в беспамятстве на животе не хотелось, пришлось довольствоваться малым: стонами, капризами, холодными компрессами. Вацлав всё больше ценил Милоша, который, в отличие от твердокаменной Марты, сочувственно охал и ахал, мочил ледяной водой полотенца, подносил болеутоляющее и всячески старался быть полезным. — Когда я умру, — трагически вещал Вацлав, уткнувшись лицом в подушки, — проследи, чтобы на похоронах подавали мои любимые булочки с джемом и крендельки. Нет, лучше булочки с изюмом. Или и то и другое. — Не умирайте, ваша светлость, — всхлипывал Милош, и Вацлав, разомлев от его сочувствия, сам орошал подушку слезами, представляя, какими красивыми будут похороны. — Гроб пускай доставят в церковь в карете, запряжённой траурными лошадьми, а перед этим проедут по всем улицам. И музыканты, музыканты непременно должны играть вот это, как его… Ну, трам-пам-пам-па-а-ам, знаешь? — Нет, ваша светлость. — Ну, в общем, грустное, чтобы вот прямо сердце на кусочки разрывалось. — Да, ваша светлость. — А гроб пусть обтянут красным бархатом… Нет, лучше чёрным, он меня стройнит. В общем, снаружи чёрным, а внутри пусть белые подушки с мережками, как я люблю. А, и пусть придёт цирюльник, я не могу ложиться в гроб в таком виде! Пусть уложит мне усы и брови, завьёт локоны, надушит одеколоном… — Ох, ваша све-етло-ость!.. — Милош шумно шмыгнул носом. — И непременно нужно упомянуть, что это Анка и Липат свели меня в могилу. Пожалуй, можно выбить на надгробии или на двери склепа. Как думаешь, не слишком? — Я думаю, им будет очень стыдно, ваша светлость. — И поделом! Приглашения на похороны напиши непременно на веленевой бумаге, завитки подчеркни золотыми чернилами, — вдохновенно продолжал Вацлав, дыша через рот и время от времени шумно сморкаясь. — И сверни их эдак трубочкой, знаешь? А сверху чёрно-золотым шнурочком — и капельку сургуча. И надо заказать траурную печать. И пусть их разносят учёные голуби, непременно чёрные. Или ладно, пусть белые, но с траурной повязкой на лапке. Или вороны? Да, так красивее. Раздобудь воронов. — Ох, ваша светлость!.. — Милош вдруг заревел в три ручья, утирая лицо свежеотжатым полотенцем. — Ну же, погоди скорбеть, — вяло воспротивился Вацлав. — Прибереги слёзы для похорон. Значит, приглашения… — Да я ведь не умею писать, ваша светлость! — всхлипнул Милош. — Ты что, издеваешься? Вацлав от удивления приподнялся на локте. Для этого ему пришлось перекатиться с живота на правый бок, и просечки от злющих Липатовых розог противно заныли. — Такие красивые были похороны, а я их испортил, — прорыдал Милош и глухо спросил из-за полотенца: — Желаете меня пороть, ваша светлость? — Вот заладил! — возмутился Вацлав и окончательно сел, сбросив с припухшего зада компресс. — Неси перо, бумагу и чернила. — Вы будете учить меня грамоте, ваша светлость? — просиял Милош. — Ты сам слышишь, что несёшь? — всплеснул руками Вацлав. — Это же нелепица! Нонсенс! Где видано, чтобы умирающий учил кого-то грамоте, чтобы не остаться без приглашений на похороны? — Но ваша светлость, вы же велели принести всё для письма… — Да, велел. И не отказываюсь от своих слов. — Вацлав с достоинством выпрямился было, поморщился, подкрутил усы и пригладил растрепавшиеся кудри. — Я сам напишу приглашения.