Лавхейт

Алтан возвращается к жизни постепенно. Первой предвестницей становится боль, она вдруг оказывается везде, прошивает его насквозь сотнями и тысячами крошечных жал, как если бы на него напал целый улей пчёл или целое гнездо ос. Он пытается закричать, но может лишь раздраженно и безуспешно выдохнуть, не издав при этом ни звука. Тело его не слушается, и Алтану становится страшно. Его руки, ноги, грудь и даже голова отказываются ему подчиняться. Он шарит в поисках нитей, что раньше соединяли его с разными частями тела, как обезумевший кукловод, который разучился заставлять своих кукол плясать перед публикой, но тело не отзывается, а нужные нити не находятся. Алтан чувствует острый приступ паники, Алтан чувствует себя запертым, запертым внутри собственного тела. Ему хочется кричать, но воздух проходит через легкие только в плавном, размеренном темпе, ему хочется затрястись от ужаса, но паническая атака всё не накрывает его. И вот это кажется ему особенно жутким. Его ресницы дрожат, поднять их удается только невероятным усилием воли. Подрагивая, то и дело грозясь сомкнуться, они наконец-то приоткрываются, позволяя Алтану взглянуть вокруг. В первые мгновения свет ослепляет его, но потом из белых лучей понемногу начинают вырисовываться предметы: тумбочка со стаканом воды и трубочкой на ней, стул возле постели, Вадим, читающий книгу. “Вадим”. Его первая оформившаяся мысль. Мысль ненавистная, раздражающая до глубины души. Вадим не смотрит на него и не следит за показателями датчиков, не выглядит ни настороженным, ни взволнованным. Вадим сосредоточен, но вовсе не на том, чтобы обеспечить его безопасность. Он читает книгу и уже за одно это Алтану хочется придушить его подушкой. Но тело всё ещё не слушается. Не слушаются руки, голос, не слушаются ноги и даже сердце – его самый преданный товарищ — и то отвечает Алтану актом непослушания, даже не пытаясь ускорить пульсацию. Ему хочется быть раздраженным, ему хочется разбрызгивать это раздражение во все стороны: хочется мотать головой, топать ногами, кричать, хочется бить Вадима по плечу, хочется… Вадим, внезапно понимает Алтан, уже несколько минут не читает, а занимается тем, что изучает его внутреннюю борьбу, разглядывая выражение лица Алтана над страницами распахнутой книги. “Сука” Вадим ухмыляется и языком перекидывает зубочистку из правого уголка рта в левый. — Ваше Золотейшество изволил начать просыпаться? Алтану испытывает к нему ненависть, ненависть такой силы, что её невозможно измерить на весах, невозможно описать словами. Вадим говорит о его состоянии так, словно Алтан вчера улёгся в постель на пару часов позже, чем следовало бы, словно Алтан по собственной воле валяется на больничной койке и не может даже повернуть голову, словно его тело увито проводами и утыкано электродами, потому что Алтан этого захотел, а не потому что… Алтан приоткрывает губы и проходится пересохшим до состояния наждачки языком по кромке губ, Вадим фыркает и прикрывает книгу, закладывая ее пальцем, чтобы не потерять нужную страницу. Он дотягивается до стакана на тумбочке и ловко тычет ее кончиком Алтану между губ. — Глотать придётся самому. Я не всемогущ. Только сейчас Алтан замечает, что пальцы Вадима обожжены, на большом, указательном и среднем отсутствуют ногти, а светлые волосы пережаты плотной бинтовой повязкой, которая сдавливает Вадиму виски. Алтан различает на повязке кровавые пятна, но не говорит ничего. Все его силы сосредотачиваются на том, чтобы сделать глотательное движение. Кадык напряженно дергается, и Алтан чуть не давится первым же глотком воды, но умудряется протолкнуть его в пищевод, а не втянуть в трахею. Вот и всё. Вот и всё. Алтан пытается повернуть голову, но на это его сил уже не хватает. Алтан дышит жадно, как котёнок, которого пытались утопить, но он все равно выбрался наружу. Или его спасли? Ну да, один огромный, огнедышащий Дракон, подхватил за шкирку и… — Не стоило от меня убегать, — Вадим прищуривается, Вадим выглядит донельзя самодовольным. — Баатар же говорил Вам. Не стоило от меня убегать. Алтану хочется врезать ему, сломать нос, но Вадим протягивает руку вперед, а потом Алтан чувствует только легкое головокружение, как боль снова покидает его тело, а усталость засасывает обратно, в сладкий коматозный морок сна. “Нет! Я не хочу! Там…” Но он уже отключается, отключается под хриплый голос Дракона. — Добрых снов, бее… (шаман на бурят.) *** Алтан скидывает тонкий шелк халата с плеч на талию, крутится перед зеркалом: на его теле столько шрамов, сколько денег Баатара осталось в Китае, а ебучее образование менеджера он так и не получил. Зато получил другое — Вадима, своего вечного пленника. Дед ведь так и не отозвал наёмника обратно, в Питер, поближе к себе и Юме. Алтан оборачивается через плечо: в его ванной комнате, оформленной рисунками из китайской мифологии Дракон смотрится чудовищно не вписывающимся в антураж. На его месте было бы здорово установить бонсай или маленькую сакуру. Но у них обоих — бонсая и сакуры — к сожалению, нет жизненно важных для Алтана навыков — навыков убивать подручными средствами. Он дёргает из волос заколку, и те рассыпаются по плечам и спине струящейся волной, прикрывая его задницу. Алтан роняет халат на пол, сгибает ногу в колене и смотрит на свои ноги, с глубокими следами множества операций. Их снова собирали по швам, его зажало в машине. Это какой-то сюр. Единственный раз за все это время решил поехать куда-то без Вадима и попал в аварию. Теперь Дракон не отходит от него слишком далеко. Теперь Дракон не отпускает одного даже принять ванную, сидит в им же самим принесенном кресле с умным видом, гоняет зубочистку во рту и страницу за страницей читает книгу. В больнице это было “Преступление и наказание”, сейчас — Анна Каренина. Алтан фыркает, заставляя Вадима оторваться от книги и заложить страницу ладонью. Он вопросительно изгибает бровь, окидывая Алтана внимательным взглядом. С ног до головы. — Хотите что-то сказать, Ваше Золотейшество? Алтан переставляет ступни через борт ванной и быстро садится в горячую воду, откидывается на спину и обхватывает пальцами специальные поручни. По началу они бесили его, напоминая о собственной немощи: восстановление после операции было долгим и чудовищно трудным. Но теперь ему даже приятно ощущать под пальцами золотые ручки. — Потрешь мне спинку, — командует он. — Позже. А пока… можешь продолжать восполнять пробелы в своём образовании. Сквозь сладковатый, цветочный запах пены для ванны и нежный аромат цветов, расставленных даже здесь, чтобы радовать его глаз и услаждать его нюх, Алтан, как собака, чует запах Вадима, металлический, как кровь и как железо, сразу. Алтан улыбается и прикрывает глаза. Ему нравится чувствовать, как вода омывает его тело, но ещё больше нравится чувствовать себя в безопасности. Вадим подходит сам, даёт ему какое-то время понежиться в ванной, но затем — смотрит на часы, хмыкает себе под нос и приближается к ванной тяжёлыми, быстрыми шагами, заставляя Алтана сжаться, наклониться к собственным ногам, будто пряча от Вадима свою наготу. Как будто есть хоть что-то, что Дракон не видел. И это отдельный повод для ненависти: когда он был слаб, когда там, в Китае, не мог пошевелить ни ногой, ни рукой, именно Вадиму, не понимающему ни слова на “бусурманском” приходилось менять его утку, носить его в душ и мыть. Хуже всего было даже не это, хуже всего было то, как Вадим это делал. Алтан был в подобных заведениях раньше и прекрасно знал процедуру, но Вадим, кажется, не испытывал (и не испытывает сейчас) ни капли смущения. Он честно довозил Алтана до каталки, но не пересаживал его на специальное, инвалидское сидение, а раздевался сам и поддерживал Алтана у своей груди, пока намыливал его спереди, а потом, будто кукольного, укладывал на свою грудь, пока разбирался с ним сзади, пока мыл ему голову. Чудовищное нарушение субординации и личного пространства. Алтан оставил ему несколько следов от укусов. На память. Но, стоит признаться, теперь Дракон относится к числу немногих людей на этой планете, прикосновения которых не вызывают у Алтана ни омерзения, ни паники. Вадим толкает зубочистку языком, напевает себе что-то под нос, наклоняется над ним, такой большой и сильный. Алтан думает, что Вадим мог бы его убить, если бы это пришло ему в голову. Пара движений — и вуаля! У Баатара стало на одного наследника меньше. Но Вадим улыбается каким-то своим мыслям и легонько проводит мыльными ладонями вдоль позвоночника Алтана. Блаженство. Вадим прикасается к нему именно так, как нужно, не надавливает слишком жестко и не поглаживает слишком мягко. Его прикосновения — что-то среднее между мытьем и массажем, и Алтан мог бы сколько угодно врать себе, что просит его об этом, чтобы унизить, или потому что ему самому неудобно. Но это пиздёж. Ему просто слишком хорошо, когда Вадим гладит его, когда массирует его, когда доставляет ему это удовольствие. Ему ахуеть как хорошо. *** — Не так, — Алтан бьет его по руке длинной деревянной тростью, и Вадим роняет пульверизатор на влажную землю. Он не вскрикивает и не шипит от боли, только его лицо на мгновение искажается гримасой недовольства, но после снова становится ровным. Обычным. Как будто ему не больно. На теле Дракона — зеленый строительный комбинезон. Алтану нравится считать его садовым, а ещё нравится командовать им здесь, словно заявляя свои исключительные права на эту территорию. — Ты слишком сильно давишь, вода должна вылетать из носика мягким облачком, — у Алтана на руках ноль защиты. Ни резиновых, ни тканевых перчаток, под его черными ногтями наверняка полно земли, но это сейчас не важно. Важно, что Вадим совершенно не умеет опрыскивать листочки его лимона. Облачко — Алтан делает несколько “выстрелов” из пульверизатора вверх, и влага мягко опускается на лепестки его растения. — Даже не приближайся к Камелии. Сначала тебе предстоит освоить это и вскопать ту часть оранжереи, — Алтан указывает длинным, перепачканным в земле пальцем на аккуратно огороженный ленточкой угол. — Могила для новых смертников, — Вадим отвратительно громко фыркает и вообще выглядит неуместно громоздким здесь, в царстве его растений, единственных живых существ, которые вызывают у Алтана самую неподдельную, искреннюю симпатию. — Может хотя бы будем удобрять их останками трупов, — предлагает он. — Столько материала идет в расход. А так мы могли бы… Новый удар, в этот раз деревянная трость обрушивается на его икру. Алтан жалеет об этом почти в ту же минуту. Он вспоминает, как Вадим именно эту ногу подставил между его головой и лезвием ножа. Но его лицо не отражает ничего: ни раскаяния, ни сожаления. Нужно было думать, прежде чем раскрывать свой рот. — Вскопать. Тот. Угол! — чеканит он, Алтан резко отворачивается от Вадима, направляясь в противоположную часть оранжереи. Он всё ещё не может простить Вадиму “мясных мух” — маленьких комочков человеческой плоти, которые пытался скормить росянке вместо нормальных, обычных, летающих над каждой кучей говна мух. А ещё не может простить ему тяжелого, внимательного взгляда, которым Вадим провожает его сейчас и будет провожать каждый раз, когда Алтан пройдет мимо него, то подтаскивая мешки с прикормом, то наполняя лейку удобрением из бочки в углу. Тяжелый, немигающий взгляд, от которого у Алтана бегут мурашки по коже. Не потому что он Вадима боится. Ненавидит — да, боится — едва ли. Нет. Вовсе не поэтому. Он испытывает другое и не хочет давать этому чувству никаких имен. В отличие от Лимона Цитруса Второго. Второго, потому что первый Вадим, очевидно, опрыскивал неправильно. Вот почему он сдох, а вовсе не из-за оставшейся приоткрытой на ночь форточки. *** Алтан рассматривает свое обнаженное тело в зеркало. На нем как будто бы не становится больше шрамов. Те, что на руках, превратились в тонкие белые полоски, следы на ногах и ягодицах, уродливые маршруты на карте его боли, перекрыты черно-золотыми цветочными орнаментами. Яркие и сочные, они не дают никому проникнуть дальше этого защитного слоя из краски, не дают сковырнуть его и проникнуть под. Не дают обнажиться. Ни перед кем, кроме… Алтан проводит ладонями по своему телу. Идеальное. Именно такое, как он всегда хотел, такое, к какому стремился. Многочасовые тренировки: рукопашный бой и зал с Вадимом, фехтование — с приглашенными учителями, как и несколько видов боевых искусств. Мама и бабушка растили его далёким от мира насилия. Они говорили: “достаточно того, что Баатару досталось Юма, мы имеем право оставить тебя себе”. Но жизнь распоряжается иначе. Насилие во плоти, гора мышц, машина для убийств — вот кого Баатар послал, чтобы вернуть его в Китай. Вот кого подарил ему. И это было ошибкой. Алтан не одевается, прежде чем выйти из комнаты. Он идёт по длинному тёмному коридору из своей спальни в комнату Вадима. Когда он был там в последний раз? Когда показывал Дракону, где тому предстоит обитать? Что там было? Узкая односпальная кровать, какой-то комод… Вадим переехал сюда с одной сумкой, совершенно точно притащил в комнату сейф для своих пушек, но больше… Алтан не видел, чтобы он приносил сюда что-то ещё. Неужели так и живёт на коробках, как в казарме? Он толкает дверь бедром и тут же оказывается пойманным в захват. Подреберьем ощущает до боли вжавшееся в кожу дуло пистолета, на горле — крепкий локтевой захват. — Молодому принцу не стоит шляться по дому посреди ночи, — Вадим хрипит ему на ухо, как будто простыл. — Тем более в таком виде. Дуло пистолета скользит по его коже, прочерчивает неровную линию до пупка, а затем снова вонзается ему в бок. Алтан шипит и дерет когтями локоть Вадима, пытаясь ослабить хватку на своем горле. От болезненного тычка у него почти наверняка останутся синяки, но сейчас Алтана волнует даже не это. Его волнует возбуждение, острое, яркое, как микровзрыв под кожей. Возбуждение, из-за которого его член жмется к животу, возбуждение, которое становится только тверже, когда Вадим ослабляет захват, но лишь для того, чтобы в следующее мгновение обхватить его челюсть и со всей силы вжать грудью в стену, удерживая голову вывернутой в свою сторону. — Раз, два, три, четыре, пять, — голос Вадима не выражает ничего, но его глаза горят ненавистью, едва ли хотя бы вполовину слабее той, которую испытывал сам Алтан. Испытывает даже сейчас, если как следует покопаться внутри и не думать о том, как неприятно жаться членом к холодной стене. И как приятно жаться задницей к мягким треникам Вадима. — Вышел мальчик погулять… Вадим отпускает его так же быстро, как поймал у самой двери, ставит ствол на предохранитель и кладет его на тумбочку у постели. — Мальчик может ложиться спать спокойно, — на лице Вадима играет шутливая улыбка, он тянется к упаковке зубочисток здесь же, на тумбочке, опускаясь на чертовски низкую и узкую для двоих койку. — Если мальчику и угрожают кошмары, то только во сне. — Сегодня я планирую остаться здесь, — сообщает Алтан. И скрещивает руки на груди, как будто может хоть что-то спрятать: свое обнаженное тело, напрягшиеся соски, вставший член. Хоть что-нибудь. Вадим смотрит на него внимательным, долгим взглядом, а затем отрицательно качает головой. Зубочистка занимает свое законное место у него во рту, и Дракон хрипло смеется. Сейчас, когда из одежды на нем только треники — светлые и мягкие — он никогда не надевал их на тренировку, Алтан может как следует разглядеть татуировку на его шее, но ему не хочется на нее смотреть. Не хочется думать о второй её половине. “В честь кого ты её набил?” — Не стоит, в доме вполне безопасно. На улице куча охраны, я успею добраться до вашей спальни еще до того, как их всех перестреляют, а потом — увезти вас отсюда. Алтана злит это, злит, как Вадим резко переходит на “вы”, злит, как он разговаривает с ним, словно с испуганным маленьким мальчиком, а не молодым мужчиной, который только что четко обозначил свое желание. Баатар бы сказал ему, что Алтан должен быть жестче со своими подчиненными, и Алтан делает шаг к Вадиму, отвешивает ему пощечину, болезненную и звонкую. Во всяком случае ладонь Алтана горит. — Я останусь здесь. Он не говорит “спать”, потому что сон — это последнее, ради чего стоило бы переться к Дракону голым посреди ночи. Последнее, ради чего он согласился бы на эти спартанские условия. Вадим смотрит на него снизу вверх и вопросительно изгибает бровь. Его щека розовеет после удара, но он не требует от Алтана пойти на хуй. И это очень некстати. Алтан собрался пойти именно на него. Он делает микрошаг вперед и седлает бедра Вадима, просто упирается коленями в его койку по обе стороны от бедер Дракона. Жестко и неудобно, но он бы умер со стыда, если бы провернул что-то подобное на шелке простыней в своей спальне. Алтан ловит его подбородок и заставляет поднять голову, а потом целует, требовательно и грубо, сминая губы Вадима, кусая Вадима, чтобы не смел ни задавать вопросы, ни игнорировать их поцелуй. Вадим, впрочем, не игнорирует. Во всяком случае его член определенно недвусмысленно натягивает ткань штанов. Ладони Дракона накрывают его ягодицы, плавно сжимая их: сначала левую, затем правую. Алтан вздрагивает, пытаясь разорвать поцелуй, когда Вадим звонко и болезненно шлепает его. Он успевает только отодвинуться, и Вадим жмет его второй рукой обратно, к своим губам, и снова наносит удар правой рукой, заставляя Алтана вздрогнуть. На четвертом ударе — он кусает его до крови, на восьмом — вскрикивает. Вадим удовлетворенно рычит и позволяет себе сползти поцелуями на шею Алтана, на его твердые, острые ключицы, на его плоскую, сухую грудь с невыносимо нежными маленькими сосками. Когда Вадим проводит по ним широкими мазками своего языка, Алтан как-то особенно тягуче рычит, и звук его голоса словно рвется из самого центра груди. Вадим искусывает его, Вадим наглаживает его между ягодиц, Вадим оплетает его ладонями, словно лианами, и Алтан только и может, что рычать, раскачиваться и цепляться за слишком короткие волосы Дракона, за его плечи, за его бицепсы. Вадим ласкает его умело. И Алтану хочется убить каждую и каждого, кто имеет отношение к этому его мастерству. А еще хочется, чтобы он не останавливался, чтобы продолжал, чтобы спустился ниже. — Нет, маленький принц, сегодня у тебя ничего не получится с этим, — Вадим не позволяет Алтану направить его ладони ближе к своему сфинктеру. Словно вор, пойманный с поличным, он пытается выкрутиться, вырваться из слишком крепких объятий Вадима, не показывать ему свое мигом покрасневшее лицо. Но Вадим смеется хрипло и, Алтан почти уверен, очень довольно. — Но это не значит, что я тебя отпущу. И вовсе не значит, что не получится вообще никак… Они заканчивают лежа на полу, Вадим кусает его шею чуть пониже правого уха, хрипло обещая, что к утру на ней не будет живого места. Он просит Алтана крепче сжимать бедра, а сам толкается между его крепко сжатыми ногами своим членом, пока его ладонь, ритмично, дразняще, скользит по влажному от возбуждения члену Алтана. Он думал, это будет быстро, думал, что Вадим поможет ему получить разрядку, а затем позволит уснуть рядом. Вадим устраивает из их секса настоящее родео, не давая Алтану оседлать свой член, не давая Алтану спускать, когда он оказывается достаточно близко к тому, чтобы эякулировать ему в руку. Алтан чувствует, какие они мокрые, чувствует, как тонкий хлопок простыни под ними впитывает их пот, и этот пот наверняка просачивается через ткань, впитывается в матрас, как в очень большую и плотную губку. — Хочу, чтобы тобой пахло здесь, когда сбежишь спать в своей постельке, как очень хороший мальчик. Вадим смеется и дразнит его, выпускает член и шлепает по заднице, Алтан чувствует, как картинка меркнет перед глазами. Он так близко и так невозможно далеко от оргазма, что готов заплакать. Но стоит потянуться к собственному члену руками, как Вадим шлепает его по запястью и возвращает его пальцы на свое бедро. Бедро, исполосованное обломанными алтановыми ногтями. — Я еще не закончил с тобой. Тебе стоит быть терпеливым мальчиком. Терпеливым. Терпеливым. Терпе… Алтан чуть расслабляет ноги и снова смыкает бедра, получая мягкое стонущее урчание Вадима в качестве похвалы. — Вот так, — соглашается он, — подвигайся вместе со мной вперед и назад. Будь умницей. Алтан ударил бы его за эту “умницу”, но Вадим, будто в награду за его старание и послушание, начинает двигать ладонью по члену чуть резче, двигая подушечки пальцев ближе к головке, готовя Алтана к тому, что ему вот-вот можно будет кончить. Можно будет… кончить… Можно… Алтан задыхается, Алтан вздрагивает так сильно, впивается в его бедро так яростно, словно хочет проткнуть кожу и впиться в мясо. Алтан выгибается, и Вадиму удерживает его, обхватывая одной рукой за талию, другой — сжимая его горло. Алтан чувствует, как начинает провалиться во мрак, в небытие, впрочем, в этот раз ненадолго. Руки Вадима позволяют ему оставаться в реальности, даже когда картинка гаснет полностью. Руки Вадима и ощущение его влажного семени на бедрах. Алтану чертовски нужно вымыться прямо сейчас, но у него совершенно нет сил шевелиться. Вадим натягивает на него одеяло и крепче прижимает к себе, перехватывая поперек живота. — Добрых снов.